За короля и отечество

Жестоко, конечно, но король, желающий править мудро, должен учиться с малых лет. Жаль только, что такая доля выпала Гуалкмаю так рано…

Анцелотис стиснул зубы еще крепче, увидев, что по другую руку от мальчиков сидит Ганхумара — вот уж от нее они не дождались бы ни утешения, ни вообще какого-либо внимания. Жена Арториуса сияла: ореол великолепных рыжих волос, ярко-оранжевое платье составляли разительный контраст черным траурным одеяниям Морганы. Не дай Бог, мрачно подумал Анцелотис, ей нарожать детей.

Стирлинг невесело согласился.

Откуда-то из-за спины послышался взрыв буйного хохота, заставивший Анцелотиса оглянуться. Через примыкавший к арене луг, расталкивая табун оставленных приезжими зрителями лошадей и пони, ехал Кута со своей свитой; за ними с каменными лицами следовал отряд катафрактов в цветах рейгедской кавалерии.

Что бы там ни задумали Кута со товарищи, по крайней мере это им приходилось делать под неусыпным наблюдением бриттов. Кута махнул рукой в сторону Эмриса Мёрддина и Анцелотиса и сказал что-то, от чего его спутники снова зашлись хохотом. Большая часть их едва держалась в седле: судя по всему, давешняя вечеринка затянулась до самого утра и имела тенденцию продолжиться и дальше, до самой ожидаемой победы Куты над своим противником.

— Самоуверенные бурдюки, — буркнул Анцелотис, и Эмрис Мёрддин усмехнулся в ответ.

Впрочем, от внимания Стирлинга не укрылось то, что сам Кута держался в седле крепко и вообще не выказывал никаких признаков опьянения. Зато ехавший следом Креода перестал быть похожим на загнанного кролика: теперь он напоминал тоже кролика, но вареного.

— Сдается мне, — заметил Стирлинг вполголоса, — что он переносит крепкие напитки куда лучше своих приятелей.

Тем временем с трибун послышались крики, и фанфары возвестили об окончании состязания бегунов: завершив еще один круг, те пересекли отмеченную мелом финишную черту и сбавили ход, жадно глотая воздух. Только победитель продолжал бег и остановился перед королевским шатром. Поднявшись по каменным ступеням, он склонился в поклоне перед Мерхионом и Тейни.