За короля и отечество

Король Эйлле Сассекский, едва узнаваемый под толстым слоем смешанной с кровью грязи, злобно посмотрел на него:

— Какие гарантии нашей безопасности можешь дать ты, если мы подчинимся?

— Гарантии? — заломил бровь Анцелотис. — Какие гарантии твой сын-убийца и этот его безмозглый урод обещали крестьянам Пенрита? Всем жителям деревень на пять миль от камней? Мы обещали Куте и Креоде свободный проезд, а они отплатили за это, насаживая детей на пики и изрубив грудных младенцев! Что, хочешь, чтобы я вернул вам вашу учтивость в полном размере?

Даже сквозь грязь видно было, как побелел Эйлле.

Не потому, сообразил Стирлинг, что тот не знал об учиненной резне, но потому, что Эйлле впервые осознал неотвратимость расплаты за зверства — и то, что он несет за них ответственность не в меньшей мере, чем его сын. Стирлинг увидел это в его глазах: ужас от того, что никто и ничто не мешает бриттам убить его дочерей. Даже стиснувший в бессильной ярости зубы Кута — и тот побледнел; непонятно только, от чего больше: от потрясения или от ненависти и жажды рубить бриттам головы в войне, которую он уже проиграл.

Анцелотис улыбнулся им в лицо.

— Делайте так, как мы приказываем, — негромко произнес он, — или ваши жены и дочери на себе узнают, что такое страх. Вы причинили нам слишком много боли, пролили слишком много крови, чтобы ожидать от нас жалости. Уж не от тех же людей, чьи семьи вы зарубили как скот. Вы посеяли ненависть и теперь пожнете ее стократ. Сдавайтесь здесь и сейчас, или, обещаю вам, никто не будет мешать нашим солдатам пройтись мечом и огнем по награбленным вами землям, бесчестить ваших дочерей и скармливать ваших младенцев собакам, как это делали вы — с улыбкой.

Ну, что скажете, саксонские шавки? Спустить ли мне британских гончих на ваши семьи? Или сдержать их, выказав вам то милосердие, которого мы от вас не видели?

Несколько минут кучка перепачканных кровью и грязью людей у копыт его коня потрясенно молчала. Ощетинившиеся стальными остриями бритты улыбались своим пленникам в глаза.

Ну же, шептали их улыбки, давайте! Позвольте пощекотать ваши ребра стальным клинком…

Король Эйлле не сводил глаз с лица Стирлинга. Гордость боролась в нем с потрясением, усталостью и осознанием того, что он ничего уже не в состоянии изменить. В конце концов он вздохнул и сломал тишину.

— Если так, позволь мне говорить от имени Сассекса, — хрипло начал он, — и просить тебя проявить к моим людям больше милосердия, чем этот болван, мой сын, проявил к твоим.