За короля и отечество

Дело в том, что первая попытка — при том, что оба решительно боролись за руль общего тела, — не позволила им одолеть больше двух шагов, после чего они оказались на полу. Падение было болезненным, зато сам каменный пол показался Стирлингу неожиданно теплым на ощупь.

Оба хором выругались вслух — замысловато и с чувством, один на этом бритонско-валлийском, другой на современном английском. Стирлинг сразу же спохватился и настрого приказал себе даже не думать на родном языке.

Не мог же он позволить себе ляпнуть что-либо по-английски в присутствии посторонних. Конечно, так Седрик Беннинг нашел бы его быстрее и вернее, а союзник ему нужен очень и очень, — но ведь точно так же его может услышать и Бренна МакИген. И если Анцелотис и впрямь тот, о проживании в теле которого Стирлинг не мог думать без ужаса, и если Бренна МакИген и ее неизвестный союзник сунут ему нож под ребро, Стирлинг уж наверняка изменит историю…

Ох и попал же я, в отчаянии подумал Стирлинг.

Ну-ка объясни, — резко перебил его мысли голос Анцелотиса, что напугало Стирлинга почти до потери сознания: это были первые членораздельные слова, которые ему удалось понять. — Зачем этой МакИген желать смерти брата покойного короля Гододдина? МакИген… это ведь имя одного из этих поганых ирландских кланов, не так ли? Уж не душа ли ты какого-нибудь премудрого друида, посланная мне с того света, дабы предостеречь и охранить меня от ирландцев, угрожающих нашему западному побережью? Боюсь, в случае с моим братом ты опоздал — если ты, конечно, хотел предостеречь нас от пиктов.

Они уже добрались до него своими кинжалами и палицами, да и меня с дукс беллорумом едва не убили.

Э-э-э… — в его нынешнем положении — на каменном полу в шестом веке — это объяснение показалось не хуже любого другого.

В общем, довольно точно, осторожно промыслил он в ответ своему хозяину. Боюсь, я мало что знаю о пиктах, и мне очень жаль твоего брата. Я сам потерял деда на войне, и большинство моих боевых товарищей тоже погибли. При одном воспоминании обо всей его роте, разнесенной в клочья в Клонарде, все внутри свело острой болью.