За тобой

Послушай, тебе не нужно ничего говорить! — Давид встряхнул Бэллу за руки. Обхватил голову, взглядом приказывая охватившей её панике отвалить. — Я всё знаю! Ты меня слышишь, Бэлла? Я всё знаю…

Да, да. Она слышала. Звук доносился как будто сквозь воду, кубометры… кубометры воды.

Это правда? Это, мать его, правда? Но… как? Откуда? И точно ли он всё знает, если всё ещё здесь, рядом?.. Нет. Не может такого быть.

— Вряд ли.

— Я всё знаю. — Гройсман упрямо стоял на своём. Играл желваками, едва сдерживая ярость, сипел, может быть, проникнувшись ее болью и не имеющий возможность хоть что-то изменить.

Сильным людям смиренье всегда труднее всего даётся. — Я был там. Я был с тобой в Пакистане. Ты просто не помнишь.

Был?! Почему-то первым делом Бэлла подумала, что Давид был с ней как клиент. И от этого она пришла в такой дикий ужас, что забилась в его руках, захрипела в агонии. Но он удержал. Не дал вырваться ни ей самой, ни ломающей кости боли.

— Я же врач, Бэлла. Был, по крайней мере.

Ну же, вспоминай!

И всё. Она обмякла. Повисла на нём, как птица, сломавшая крылья. Врач… Врачи… Их по возвращении домой было столько, что она забыла того самого, первого, которого к ней прислали ещё в Пакистане. Он оказывал ей первую помощь, да… А теперь вспомнила. В выворачивающих душу, кромсающих нервы деталях.

Это сейчас он наполовину седой (может, её случай, кстати, тому поспособствовал), а тогда он был чёрным-чёрным. И заросшим, как моджахед. А у неё мужики такой масти ничего, кроме страха, кроме лютой ненависти не вызывали.

Теперь-то понятно, что ему просто некогда было бриться, а тогда у неё был разрыв шаблона. Его глубокий успокаивающий голос и нежные пальцы — на контрасте со всем другим, что ей довелось пережить.

— Сейчас я уколю анестезию. Разговаривай со мной, хорошо?

— Зачем?

— Так надо. Расскажи что-нибудь.

— Рассказать? Доктор любит ужасы? — Бэлла оскалилась, демонстрируя отсутствие парочки зубов, вместо которых потом вставит импланты.

— Не обольщайся. Твои ужасы меня вряд ли напугают. Не забывай, я видел их результат."

"Даже под усиливающимся воздействием наркоза Бэлла уловила мрачные нотки в его голосе. Снова хохотнула, скрывая за смехом собственную дичайшую растерянность. Её тысячу лет никто не жалел, и никто ей не сочувствовал. Кроме желторотого спецназовца, вытащившего её на волю, и вот теперь — проверяющего подключенную к ней капельницу врача.