За тобой

Будто вскользь задевая ноготками соски… Опускаясь ниже и ниже, по косым мышцам пресса к резинке на боксёрах, в которых он улёгся в кровать.

Давид шумно выдохнул. Перехватил её ладошку, что, кажется, была готова двинуться дальше, поднёс к губам, поцеловал. Глядя Бэлле в глаза, взял в рот каждый её пальчик по очереди. А после сполз вниз и то же самое повторил с её сосками.

— О господи…

Давид улыбнулся. Медленно потянул вниз сначала одну бретельку и следом другую. Бэлла дышала часто и шумно. И будто ей было тесно в собственном теле, она ёрзала и вертелась.

То ли подставляясь, то ли, напротив, избегая ласки, которой… не знала? Может ли такое быть? Нет-нет, об этом точно лучше не думать. Гройсман попытался сосредоточиться на другом. Осознать, что вот она — в его постели. И теперь только от него одного зависит, как всё дальше пойдёт. Он опустил взгляд, жадно разглядывая её голую грудь. Чертыхнулся. Вспомнил, что где-то тут на стене точно видел ночник. Нащупал выключатель. Лампочка была маломощной, но её света было вполне достаточно, чтобы удовлетворить его интерес. Он взвесил её грудь в ладонях, потёр большими пальцами соски… Срывая с её губ тихие всхлипы и стоны и совершенно неразборчивое бормотание.

— Давай уже!

— Что?

Бэлла пошевелилась. Гройсман понял, что она приглашающе раздвинула ноги, и плотно сжал челюсти.

— Ты знаешь!

— Разве мы куда-то спешим?

Бэлла моргнула. По-детски так. Совершенно непонимающе. У него от вида её, такой, что-то в голове хрустнуло.

Может, зубы, что он сжимал как никогда плотно. Понимая, что вообще себя не контролирует, Давид отвернулся. Коснулся лбом собственного плеча, считая про себя, — сказал же какой-то дурак, что это помогает!

Кто с ней так? За что…

Выругался. Грязно выругался, как умел, но, в общем-то, сто лет уже не практиковал. Потому как с момента увольнения на гражданку у него и поводов не было.

— Давид…

— Я сейчас. Помолчи.

Тут же понял, что если что-то и сможет его переключить, то только сама Бэлла.

Вернулся. Снова над ней навис, глядя совершенно дико. Пу-га-я… Вон какие глазищи у неё стали! Круглые… что лучше не смотреть. А делать что-нибудь. Все эти гляделки, слова — они ничего не значили. И только поступки — всё.

Поцеловал за ухом, прикусил мочку, спустился по шее. Не позволяя ни силе, ни резкости, ни страсти вырваться из-под контроля. А только нежности, которой в нём к Бэлле выше крыши было.