Забракованные

 — Бывший целитель Конрада склонил голову до самой груди с таким видом, будто он сам был повинен в случившемся.

Повисло молчание. В другом конце амбара кто-то стонал. Чуть в стороне громко щебетала с кем-то из раненых одна из помощниц Седдика. На улице залаяла собака… Столько звуков вокруг, а казалось, что здесь, у койки Рэймера Монтегрейна, повисла гробовая, давящая тишина.

Зиден все еще изучал носки своих сапог, будто боялся, что, узнав правду, Рэймер сорвется именно на нем. А Седдик смотрел с опаской — явно ждал истерики.

Но Монтегрейн не был настроен на публичное проявление чувств. Он лишь откинул голову на подушку и уставился в бревенчатый потолок. Сглотнул, прежде чем заговорить.

— Сжег резерв? — спросил как можно равнодушнее.

— Хуже, — отмерев, брякнул Зиден довольно живо. Потом спохватился, добавил в голос нотки сожаления: — Магический огонь пробил в вашем резерве брешь. Ее нельзя «заштопать» магией.

Так, значит…

— А нога? — Рэймер все ещё не нашел в себе сил оторвать взгляд от потолка.

— Брешь в резерве завязана как раз на травме ноги…

То есть тоже не поддается лечению. Прекрасно.

Все это время Рэймер думал, что или умрет, или выживет. Скорее, конечно, погибнет. Но отчего-то был уверен, что третьего не дано. Почему ему никогда не приходило в голову, что он может стать калекой?

— Это еще не все, — заговорил Седдик, и Монтегрейн был вынужден оторвать взгляд от потолка и посмотреть на старого знахаря.

А тот зачем-то полез в карман своего халата и извлек миниатюрное складное зеркальце, бывшее когда-то женской пудреницей.

Рэймер глянул на него непонимающе. Что, у него еще и шрам на пол-лица?

Седдик протянул ему зеркальце.

— Чтобы сразу решить все вопросы, — буркнул знахарь.

И таки избежать истерики в дальнейшем, понял Монтегрейн. Раскрыл давно пустую пудреницу с треснувшим круглым зеркалом.

Нет, не шрам — волосы. Седые, как у этого деда.

— Давайте свою настойку, — сказал Рэймер, возвращая зеркальце.

Настоящее время

Монтегрейн-Парк

Амелия держалась весь вечер. Улыбалась, поддерживала беседу, общалась с леди Форнье и правда так, словно та все ещё была ее подругой.

Губы послушно растягивались в улыбке, а с языка с легкостью слетали правильные и уместные слова — все вежливо, чинно, благородно.