Забытое

С самого моего рождения, с первого вздоха. Ярость. Боль. Страх. И Смерть. То, что сопровождало меня всю жизнь. Мерзкое, постыдное, темное. Та часть меня, которую не пристало демонстрировать, которую принято скрывать.

Та сила, что дала мне возможность выжить.

Я посмотрел на свои руки. Тени извивались по ним змеями — плотными, черными. Наливаясь и удлиняясь с каждым мгновением. Обвивали пальцы, ощутимой тяжестью ползли к локтям, обхватывали плечи. Они материализовались с каждым моим вздохом, с каждой моей мыслью. Я думал об отце, который не смог защитить и спасти мать.

Думал об Ардене и ее ненависти. Думал о тайнах Двериндариума и Верховного февра. Об интригах Малого Совета и обманах. О феврах, слепо подчиняющихся правилам. Я вспоминал постулат Братства, который был моей молитвой: «Спокойные снаружи, жесткие — внутри. С истиной к свету. Стойко за слабых, бесстрашно — за праведных, безжалостно к проклятым… Наш Дар — во благо, наш нож — во имя справедливости. Наши кости принадлежат Двериндариуму. И до последнего вздоха…»

Эта молитва и эта вера не спасли меня ни от предательств, ни от смерти.

Я все еще верил в февров. Но… Я больше не был одним из них. Теперь каждое слово этого постулата обжигало и ранило.

Я думал о Вивьен и рыжем ублюдке.

Тени-змеи заползли в крошечные отверстия замка на браслете, мелькнули черные хвосты. Щёлкнула застёжка. И запирающие браслеты упали на пол.

Я закрыл глаза. Тьма наступала. И я тянул ее, звал ее, отдавался ей.

Вивьен поняла раньше меня. Потому что она привыкла к темной стороне, потому что давно с ней смирилась.

Потому что знала: нельзя быть сильным, если дышишь через раз. Если принимаешь лишь лучшее в себе. Нельзя наполовину. Я тот, кто я есть.

Кристиан Стит Левингстон.

И вся эта Тьма — моя.

Моя Ярость. Мой Страх. Моя Боль. Сталь, деревянная рукоять и веревка оплетки. А все вместе — Безымянная. Моя Смерть, которая станет чужой. Это не исчадия Бездны. Это части моей души, которые я воплотил перед Дверью. Оживил в Тенях и дал им силу. Безобразные и жестокие твари, жившие внутри благородного февра Стита.

Чудовища, жаждущие мести и чужих страданий, крови и похоти. Монстры, прячущиеся в самой глубине души, оживающие в ночной темноте и исчезающие с рассветом.

То единственное, что было способно меня спасти. То, что существовало всегда, и что усилила Змеева трава. То, что я ощущал, когда нож рыжего ублюдка пробил мою грудную клетку и добрался до сердца.

Проклятая часть души, ставшая моим воскрешением.

Я открыл глаза.