Война… Дай отойти, продыхнуть от нее, проклятой. И все наладим. Заново. Вот только прийти в себя надо. Оно ить и мужиков нынче нет у нас. Все на хронте. Вживе покуда полета. Полторы сотни полегли. И моих трое загинуло. Под Сталинградом, — пожаловался чей-то осиротевший отец.
— Как жить станешь? — спросил второй.
— Да я — сапожник. С голоду не пропаду. Беда не в хлебе, — ответил Иосиф, отмахнувшись.
— Сапожник?! Батюшки-светы! Да ты переезжай к нам! Страсть как надоело, разумшись, в галошах с обмотками ходить. Мы ж тебя, голубчик, всем снабдим.
Уважь, не откажи нам! Ить сыны твои за нас полегли. А стало быть, и тебе суждено с нами оживать. Заново, вместе! — просила дородная баба. Ее поддержал дружный хор голосов. Иосифа уговаривали на все лады. А потом, ухватив под руки, повели в поселок. Предложили на выбор пять домов. Обещали к его приезду отремонтировать любой, на какой укажет. Иосиф не решался дать согласие, не посоветовавшись с женой."
"Но вечером, присев на завалинку дома вместе с хозяином, у которого остановился, разговорился по душам.
Тот и высказал свое — неспешное, тихое:
— А что тебе Грузия — без детей? Пустое гнездо — могила! Тут ты каждому дому, всякой семье — друг. Дети твои нас сберегли, землю эту. Приезжай. Все легче будет вместе. Поначалу беду одолеем. А там, глядишь, заглянет свет и в наши окна.
Война еще не окончилась, когда семья, решившись на переезд, навсегда уезжала из родных мест.
Левон быстрее всех освоился на новом месте. Вместе с отцом пристроил к дому сапожную мастерскую.
И на зависть поселковой детворе всегда ходил в ладных, крепких сапогах, не снимая их ни в слякоть, ни в стужу.
Только мать, переехав на новое место, словно заледенела. Днями и ночами просиживала у могил. Все звала сыновей. Все не верила в их смерть. Все молила Бога вернуть детей.
Левон часто приводил ее домой, дрожавшую как осиновый лист, побледневшую, опухшую от слез. Она давно потеряла счет времени. Забыла, кто она, ела или нет.
Левон не понимал, что творится с нею. Иногда он заставал на могилах мать, поющей колыбельную.
Она раскачивала березку, как колыбель, и все уговаривала Сулико и Джамала спать спокойно.
Левон силой уводил ее домой. Иногда она сама возвращалась. А однажды поленился Левон сходить за нею. Занятый работой, понадеялся на сына Иосиф.
Утром мать принесли домой мертвую. Чужие люди закрыли ей глаза. Она умерла незадолго до полуночи. К утру и вовсе заледенела.
Никто в поселке не ругал Левона. Ни слова упрека не сорвалось у отца.
