Кешка вновь подолгу смотрел на звезды, ощущал вкусы и запахи, копил слова, играл в них, как ребенок играет в кубики. Мир, который он покинул, виделся ему теперь как будто бы через пыль или дым – неотчетливые фигуры, искаженные пропорции, тусклые краски и резкие душные запахи, от которых першит в горле и слезятся глаза. Накипь – так говорил Аполлон, и Кешка верил ему, хотя сам, думая об оставленном, по прежнему представлял себе колонию чаек. Иногда мальчик ловил на себе задумчиво-тревожные взгляды Аполлона и чувствовал, что художник хочет что-то ему сказать, от чего-то предостеречь, но почему-то никак не может начать разговор.
Кешка не торопил Аполлона и даже не испытывал особого любопытства. Наоборот, ситуация недоговоренности в чем-то устраивала его. Он видел и чувствовал хрупкость сквотского бытия и понимал, что рано или поздно опять придется что-то решать. Кешке не хотелось, чтобы этот миг наступил сейчас. Он еще не был готов.
Освоившись с занятиями сквотских жителей, Кешка довольно быстро подобрал себе дело, явочным порядком нанявшись в подручные к Маневичу – хмурому, жилистому человеку с лицом породистого, но чем-то обиженного добермана.
Маневич мыслил себя художником, но зарабатывал на жизнь производством и продажей украшений из дерева, полудрагоценных камней, проволоки и кожаных обрезков. Для души Маневич рисовал крыс. Крысы эти были не простые, и каждая имела явное портретное сходство с каким-то конкретным человеком. На холстах Маневича крысы жили наполненной и многообразной жизнью – влюблялись, обедали, ходили на демонстрации, подстригали розы, рожали и воспитывали крысят.
Усатые крысиные морды отражали все возможные чувства, и многие «герои» крысиных эпопей не раз предлагали Маневичу продать тот или иной холст. Но Маневич всегда отказывался – изредка дарил, а чаще просто складывал картины в огромные картонные ящики, которые вместе с другим художническим имуществом стояли в «кладовых» сквота. Эти кладовые сами по себе были весьма интересным местом и по разнообразию и непредсказуемости своего содержимого более всего напоминали волшебные чердаки из литературы о детстве эпохи критического реализма.
Кладовые занимали почти целиком одну квартиру и там можно было найти практически все что угодно – от полусгнивших тюфяков, набитых в основном погрузившимися в зимнюю спячку клопами, до антикварных реликвий, принадлежащих кому-то из насельников, не имевших постоянного жилья.
