Бывший поселок стал микрорайоном, впрочем, заметных изменений там не произошло — только блочные пятиэтажки встали вместо бараков на грязных, изрытых, непроезжих круглый год улицах.
Сизов зашел в замызганный подъезд, поднялся на последний этаж и позвонил у свежепокрашенной двери, вокруг ручки которой пробивались потеки копоти.
— Здорово, Игнат. — Открывший дверь человек в вылинявшем мешковатом трико как будто ждал его прихода. — Видишь, что делают, сволочи! — Он указал на следы копоти. — Я крашу, а они жгут! Ну, поймаю!
— Кончай воевать, Поликарпыч.
— Сизов протиснулся в коридор. — Не надоело?
— А чего еще делать? Больше-то ничего и не умею.
Поликарпыч, прихрамывая, прошел на кухню, плюхнулся на табурет.
— Если всю жизнь кусать да гавкать, на пенсии сам себя грызть начнешь. Тебе-то небось тоже скоро?
За последние годы Поликарпыч сильно сдал. Обрюзг, сгорбился, похудел.
Сизов вдруг увидел в нем себя, и ему стало страшно.
— Хорош плакать! Сизов осмотрелся.
Окно без занавесок, голые стены, колченогий стол. На полу десяток трехлитровых баллонов с водой.
— Воду так и дают по графику?
— Утром и вечером, с шести до десяти. Чтоб они сдохли! Выпить хочешь?
Старик покачал головой.
— Еще возвращаться на службу.
— У меня и нет ничего, — желчно осклабился Поликарпыч. — Только хлеб дома держу да картошку. В будни на мехзавод пускают — там столовка хорошая…
— Чего же предлагаешь! — Сизову захотелось поскорее уйти отсюда.
У Поликарпыча всегда был скверный характер, но не до такой степени!
— Я к тебе по делу.
— Ясно-понятно, — буркнул хозяин. — Стал бы ты в эту дыру тащиться.
— Семь лет назад в «Спутнике» сшивалась красивая брюнетка с длинными волосами, Тамара. Вся в красном, широкий пояс… Помнишь такую?
— Тамара? — Поликарпыч пожевал губами. — Была одна Тамара — маленькая худая вертихвостка, так та белая, перекисью красилась. А других не помню.
Сложив руки на груди, — хозяин замолчал, и вид у него был уже не такой, как несколько минут назад: будто невидимый компрессор подкачал воздух в полуспущенную шину — он распрямился, вроде как окреп, и даже морщины разгладились, а может, так казалось оттого, что в глазах появилось новое выражение.
Сизов выдержал паузу.
— Ну, поройся, поройся в своих захоронках. Ты ж каждую записывал!
Поликарпыч встал и направился к кладовке.
— Посмотрю, если не выкинул…
Сизов сдержал улыбку.
