Я опять ничего не сказал, и через минуту она продолжила:
– Поймите меня правильно. Я была с Джоном честной. Сказала ему правду, что он мне очень нравится и я надеюсь, это чувство усилится, но я в него не влюблена. Джон заявил, что это его вполне устраивает, и… мы поженились.
Мэри надолго замолчала. Нахмурив лоб, она словно вглядывалась в те ушедшие дни.
– Я думаю… я уверена… сначала Джон любил меня. Но мы, очевидно, плохо подходим друг другу и почти сразу же стали отдаляться. Я Джону надоела. Малоприятно для женской гордости в таком признаваться, но это правда.
Должно быть, я что-то пробормотал о несходстве взглядов, потому что она быстро продолжила:
– О да! Надоела… Но теперь это уже не имеет значения… Теперь, когда наши пути расходятся…
– Что вы имеете в виду?
– Я не намерена оставаться в Стайлз-Корт, – спокойно объяснила Мэри.
– Вы с Джоном не собираетесь здесь жить?
– Джон может жить здесь, но я не буду.
– Вы хотите его оставить?
– Да.
– Но почему?
Она долго молчала.
– Возможно… потому, что хочу быть свободной!
Когда она произнесла эти слова, передо мной вдруг возникло видение: обширное пространство, нетронутые леса, нехоженые земли… Я почувствовал, что могла бы значить свобода для такой натуры, как Мэри Кавендиш! На мгновение я увидел ее такой, какой она была на самом деле, – гордое, неукротимое создание, так же не прирученное цивилизацией, как вольная птица в горах.
– Вы не знаете… не знаете, – сорвался с ее губ приглушенный крик, – какой ненавистной тюрьмой было для меня это место!
– Понимаю, – пробормотал я, – но… но не предпринимайте ничего поспешно!
– О-о! «Поспешно»! – В голосе Мэри прозвучала насмешка над моей осмотрительностью.
И тут у меня вырвались слова, за которые через минуту я готов был откусить себе язык:
– Вы знаете, что доктор Бауэрштейн арестован?
В тот же миг холодность, подобно маске, закрыла лицо Мэри, лишив его всякого выражения.
– Джон был настолько любезен, что сообщил мне об этом, – спокойно отозвалась она.
– Ну и что же вы думаете? – невнятно, еле ворочая языком, спросил я.
– О чем?
– Об аресте.
– Что я могу думать? По-видимому, он немецкий шпион. Так Джону сказал садовник.
Лицо Мэри и ее голос были совершенно холодны, не выражали никаких эмоций. Любила она его или нет?
Мэри отступила на шаг и дотронулась до цветов в вазе.
– Совсем завяли, – бесстрастно констатировала она. – Нужно поставить новые. Вы не могли бы чуть посторониться? Благодарю вас, мистер Гастингс.
