Я снял сапоги, обмундирование и растянулся на нарах. Господи, какое блаженство!
Около полудня меня разбудил старшина. Званием он был старше, но я — выше по должности.
— Товарищ командир, проснитесь.
— А… Что такое?
— Парикмахер приехал, все свободные от службы уже постриглись. Не желаете?
Конечно, желаю. Оброс за месяц, что я здесь, а всегда короткую прическу носил — привык еще с курсантских времен."
"Я оделся, обулся и вышел во двор. На табуретке сидел очередной солдат, а парикмахер машинкой стриг его «под ноль».
И я постригся так же. Меньше голова потеет, и пыль не так задерживаться будет. На войне не всегда чисто, а помыться, да чтоб с горяченькой водичкой, мылом и мочалкой — редко когда выдается. Все чаще у ручья и без всякого мыла.
Я отряхнулся от остатков волос. В это время мимо нас двое конвоиров провели пленного офицера, которого мы взяли вчера «языком».
— Кончилась война для немца, — заметил я.
— И жизнь тоже, — сказал старшина.
— Как, почему? Его разве — не в лагерь для военнопленных?
— В расход его, — помрачнел старшина, — нет у нас лагеря.
Я даже расстроился. Ведь он хоть и враг, а уже неопасен. В плену и без оружия — чего же его стрелять?
Пленного увели к оврагу, что проходил метрах в двухстах, и вскоре оттуда раздались выстрелы. Назад конвоиры возвращались уже вдвоем. Странно складывается жизнь — мне было жалко немецкого офицера.
Ну, коли я уже встал, да еще и постригся — пора в штаб, к особисту.
Я заявился к начальству — решать насущные вопросы.
Обносились уже бойцы, обмундирование нужно.
Разведчики ведь больше на пузе ползают, чем пешком ходят — колени и локти быстро протираются. Однако получил отказ — не положено, сроки носки не вышли.
В расстроенных чувствах я пошел к особисту. Написал докладную — где встретил «окруженцев», при каких обстоятельствах, как они проявили себя при налете на немецкую батарею. Особист еще с час мучил меня вопросами, иногда совсем дурацкими, вроде:
— А не слышал ли ты от них слов на немецком языке?
Он что, совсем меня за дурака держит? Я бы таких к нашим сам не привел.
Я вышел из штаба и в сердцах даже сплюнул — все жилы вытянул, кровопийца. На передовую бы его, посидел бы в окопах с месячишко, глядишь, по-другому стал бы к людям относиться.
Я вернулся во взвод, взял банку тушенки, фляжку водки — самые большие ценности на передовой — и пошел в медсанбат, к Кравцову. Уважал я командира взвода. Разведчик опытный, характер неплохой — не нудил, не поучал.
