Захват Московии

Я дам вам доверенность на ведение всех дел… С каждой сделки — пара процентов ваши… Что в этом плохого?.. Что не запрещено — то разрешено… Вот вы и будете узнавать, что разрешено, и мы вместе будем делать то, что не запрещено… Акции, недвижимость, мало ли чего… Я и сам в этом неплохо разбираюсь, только вот языков не знаю, а сейчас учить трудно, голова не варит, память уходит… А там видно будет.

Да, видно-увидно.

И я ответил:

— Я сейчас согласный.

И он передал мне паспорт, я спрятал его в карман (но руки на всякий случай не дал, помня о том, что у нас в Германии есть старый догитлеровский закон: если сделка не скреплена пожатием рук, то её потом на этом основании можно опровергнуть в суде).

Полковник руки и не протягивал: своими верткими пальцами он приподнял хлебушницу и подтолкнул ко мне сиреневые шуршащие купюры.

Когда я брал (уже взял) деньги, то сквозь винный занавес понял, что дело серьезно, но не нашёл ничего лучшего, как сам себе процитировать Лютера (хоть я и католик) о том, что грех не заработать там, где можно заработать, и грех заработать меньше там, где можно заработать больше… Потом вспомнил:

Полковник поморщился и сделал руками плавные, утоляюще-умоляющие жесты:

— Какая расписка, геноссе? Мы же доверяем друг другу? Мы же не в Белом доме, где одни бумаги и ложь?.

. Да, и у бумаг тоже своя судьба. — Он полез в карман, не глядя вытащил ещё одну сиреневую купюру. — Вот, на ней «500 евро» напечатано, и все её с уважением трогают, щупают, видите, какая она новенькая… — («Да, шелушится…») — Красивая, все с ней аккуратно обращаются, не пачкают, не сгибают, в тепле хранят, не мнут… — («А, разомни, блин, тунца в блин!») — Из кармана в портмоне осторожно перекладывают, и эта купюра из гипюра будет жить долго и счастливо, как на курорте, даже если все её хозяева перемрут или убиты, не про нас будет сказано, тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнул полковник через плечо.