Хотя он в жизни ни разу не брал лопату в руки.
А Ольга ела торопливо, будто ее кто в шею гнал. И Горилла не выдержал. Вышел из зарослей, окликнул негромко:
— Ольга!
Баба оглянулась. Рот едой забит. Глаза округлились от страха. Не ожидала. Испугалась. Одолела икота.
— Да ты не бойся…
— Сгинь, нечистый! Чур меня! — крестилась баба, отступая от Гориллы спиной.
— Не черт я! Обычный, как другие. Давно ты мне приглянулась.
— Сгинь, проклятый! — сцепила баба кулаки.
— Оленька, Одя, не пугайся. Ну зарос я малость. Так побреюсь.
Не линяй от меня. Не трону! Клянусь. Век свободы не видать, коль обижу. Не смывайся, краля моя, — просил Горилла, пустив в ход все свое красноречие и обольщавшие других улыбки. Но Ольга будто ослепла и оглохла.
Резко развернувшись, бросилась в глухомань, не глядя под ноги.
Горилла за нею вприпрыжку понесся. Всамделишным чертом пеньки перемахивает. Не приведись кенты бы увидели! Глазам не поверили б.
Баба споткнулась о корень ольхи. Упала. Юбка ноги открыла до задницы. Фартовый обалдел.
Кинулся к бабе, как голодный зверь. Зацеловал ее всю. Облапил. Грубыми ладонями всю бабу истискал.
Ольга вырывалась, отбивалась как могла, сколько сил хватило. Била по лицу. А мужик не обижался. На пощечины не серчал. Целовал Ольгу в глаза и губы. И баба увидела вдруг его глаза — совсем не злые, серые с лукавинкой, они смотрели на нее с восторгом. Но упрямо, по-мальчишечьи.
— Да отстань же, гад! — попыталась оттолкнуть баба, но упала на спину. Горилла тут же налетел. Расстегнул кофтенку. И впервые увидел тело непродажной, некрашеной.
Кожа белая, бархатная.
Эх, увидела бы та, поронайская, от злости взвыла бы. Не нужно было ухищрений и злых слов…
— Ведь обещал не трогать, не обидеть, — сдавалась уставшая баба.
Горилла не слышал. Он добился своего. Он слишком долго страдал и выслеживал ее. Он долго желал ее. И теперь какие слова могли отрезвить вспыхнувшее чувство?
Нарушил закон? Но в чем? Не сильничать? А он и не брал ее силой. Ольга сама решилась. Бабья природа верх взяла. И Горилла, почуяв взаимность, до темноты не выпустил Ольгу из тайги.
Лишь в глубоких сумерках вернулись они в Трудовое разными тропинками, условившись завтра утром встретиться вновь.
Фартовый заснул тут же, как подкошенный, едва голова коснулась подушки. А утром, едва начало светать, уже ждал Ольгу на обусловленном месте.
Он издалека увидел ее. Баба шла осторожно. С оглядкой. И Горилла, спрятавшись за кустом, обхватил Ольгу, едва она поравнялась с ним:
— Милашка ты моя.
