Да и станет ли лебедушка с вороном век вековать? — заглянул в глаза смеясь.
— О том не на улице говорят, — покраснела баба и поспешила уйти домой.
Весь вечер прождала она Дегтярева. Для серьезного разговора заварила чай покрепче — с мятой и малиновым листом. Пирогов с грибами испекла. В каждой комнате, даже на кухне брызжущие яркими красками осенние букеты поставила. Самое лучшее — синее — платье надела.
Но время шло. А Дегтярев не приходил. Дашка вышла на крыльцо и приметила участкового, свернувшего в тайгу, на дорогу к делянам.
«Верно, Трофимыча решил навестить», — решила баба и прилегла на диван, где и проспала до утра.
Ее единственную и пропустили к участковому.
Молодые милиционеры не сказали ни слова, когда испуганная, побледневшая Дашка свернула с дороги в тайгу.
Баба впервые увидела участкового неподвижным. В горле ком застрял. Глазам стало жарко.
Седые пряди волос, перепачканные кровью, слиплись. Лицо бледное, словно восковое, застыло в гримасе. Голова на кочке вполоборота. Видно, хотел увидеть убийцу, да вряд ли разглядел.
Губы приоткрыты. Может, крикнул?
Дашка заметила, что часы на руке Дегтярева разбились. Наверное, гнался за кем-то. Задел.
И вдруг до нее дошло, что Семен уже никогда не придет к ней. Не пошутит, не похвалит, не встретится на пути. Его уже нет… Он был ее призрачной, единственной надеждой на семью. Теперь уже нечего ждать, кроме старости. В ее доме никогда не загремит его смех. Он ушел.
И Дарья разрыдалась, присев на сырую от росы кочку. Стало до боли обидно, что нелепо сложившаяся жизнь кем-то грубо оборвана.
— Как же мне теперь жить, Сема, ну зачем воля без тебя? Ведь обещал ко мне прийти, насовсем. А сам в тайгу пошел. Зачем? Что искал? На что она была нужна? Иль думал — найдешь лучше? Как мне теперь жить одной? Кто разлучил нас? Если б. знала, своими руками убила бы…
— Горилла убил. Вон его топор. А самого уже взяли, — тихо сказал милиционер, стоявший рядом.
— Гришка? — Глаза Дарьи округлились; переведя дыхание, она задумалась на секунду и сказала твердо: — Нет.
Горилла не убивал. Не может быть! Не он в этом виноват.
— А топор чей? — возразил милиционер и, махнув рукой, не желая больше разговаривать, отошел от бабы.
Дарья трудно встала. Больно смотреть на покойного. И все же…
— Неужели это все? Прости меня, Семен! Прости за то, что не понимала твоей работы и тебя. За то, что обижала. За все. Не знаю, любила ли? Но жить без тебя Мне будет тяжко. Это я знаю точно. Обошла меня судьба снова. А может, и тебя.
