— Нельзя, гражданин начальник, искупить своею кровью вину за тех, кого продал! Такое не искупить, не смыть. Мы понимаем это хорошо. У меня, к примеру, никто в зону не ушел. Имелись погибшие. Но это — война. А живые — живут. И солдаты, и офицеры. Я за всех один отмучаюсь. И не надо нас вразумлять. Мы войну прошли. И цену подлости знаем на собственной шкуре. Не спорю, может, эта сволочь — не самый гнусный на земле. Но от того не легче, лишь тошно, что война лучших у жизни отняла, а дерьмо не сумела все убрать.
И нам о том забывать нельзя. Не стоит закрывать глаза на правду, — сказал Трофимыч.
— Я часто слушал вас вечерами. Знаю не только со слов, кто из вас за что срок получил. Считал всех страдальцами. Может, время и докажет вашу невиновность. Но… Мое мнение о вас изменилось. К сожалению, не в лучшую сторону, — бросил папиросу в костер старший охраны.
— И что тому причиной? — поинтересовался один из новичков."
"— Вас привезли сюда полуживыми. Не нужно было много усилий прикладывать, чтоб окончательно сломать вас.
Вы перестали быть личностями. И пожелай любой мордоворот, вы не только друг на друга, а и на самых близких наклепали бы. Потому что в состоянии психического, нервного стресса человек не может поручиться за себя. Загнанный в угол, он — существо, а не личность. И об этом нельзя забывать.
— Я тоже через все прошел. Сдыхал, откачивали. И снова били. Да так, что небо с носовой платок казалось. Многое требовали. Из того, о чем вы говорили. А я не согласился оклеветать порядочного человека.
И он — на свободе. Жив, — возмутился один из новых.
— Вас щадили! Поверьте моему слову. Уж если б захотели, вы бы и на родную мать написали, — отмахнулся Лавров и продолжил: — Не таких, как вы, ломали. Покрепче орешки были! Но силы человеческие не беспредельны. И я, и никто тех людей подлецами не считаем. Они прошли горнило. Ад при жизни. И если сумели чудом выжить сами, то это уже подвиг.
— И какова же цена такой жизни, по-вашему? — не выдержал Андрей Кондратьевич.
— Не ниже фронтовой. Заставить себя жить после стольких мук и унижений, поднять себя из нйчего могут только крепкие натуры. Случалось, накладывали руки на себя, не стерпев морального разлада и физического истощения. Бывало, сходили с ума. Видел, как выжившие опускались ниже подонков. До конца жизни оставались в стукачах, в шестерках, становились пи- дерами. Этот — сберег себя. Где-то надломился. Но сумел себя пересилить и подняться.
