А мертвые молчат…
Мужчины сидели вокруг маленького костра. Языки пламени вспыхивали в их глазах. Говорить не хотелось, все было сказано. Каждый думал о своем. О будущем? Иль о прошлом? Что виделось им в этой ночи?
Лишь старый Митрич, крякнув, незаметно отошел в тайгу. Оглядевшись, для верности, на колени встал, зашептал горячо:
— Господи! Упокой души невинных рабов твоих! И прости живых…
Глава 5
Утром Трофимыч рассказал людям обо всем. Никто не удивился. Лаврова лишь дружно пожалели.
Новички не решились комментировать услышанное.
Неловко им стало. Не по себе. И только Шмель остался прежним:"
"— Где вы надыбали такого мусора, у какого совесть была иль проснулась? Туфта все это! Лажа! И хмырь это все наботал! Стал бы ему легавый душу, как портки, наизнанку выворачивать. Да кто он такой? Хотя оба они — одинаковое говно! Нечего о них думать и жалеть! Не кенты! Отдай приказ тому же Лаврову, всех нас, как сявок, перещелкал бы.
Трофимыч осек его взглядом. До конца дня работали молча. А едва пришли на обед, машина из села пожаловала.
Крытая брезентом. В кузове скамейки новые, белизной отливают.
— Это что ж, концерт доставили нам? Сами, гражданин начальник, за всех артистов будете? — осклабился Шмель.
Ефремов было насупился. Хотел ответить резко. Но вовремя вспомнил о цели визита и засверкал, засветился белозубой улыбкой.
Сделав перекличку всей бригады новичков, пятерых мужиков из сучьих позвал в машину:
— Реабилитированы! Документы готовы! Вас ждут в Трудовом. Обедайте и поедем!
Но от палаток машина ушла не сразу.
Люди ждали свободу. Но успели привыкнуть друг к другу.
Митрич, сам того не ожидая, в последний раз кормил обедом условников. Ноги у него заплетались. То-то радость будет в доме! Не ожидают нынче! А он и нагрянет, снегом на голову свалится.
Последний день в тайге, последний костер, последние слова… В них вслушивались те, кто оставался здесь.
— Ты, Шмель, не гонорись, не держи на меня зла, но бригадиром тебе нельзя быть. Слишком фартовый. А тут и человек нужен. Он в тебе пока не родился.
Значит, Санька меня заменит. Он душу не потерял. У тебя она подморожена в «малине». Понял меня? — положил руку на плечо бугра Яков.
— Заметано. Нехай паханит. Я свой кайф на воле ловить буду, — согласился Шмель.
— Возьмите портсигар на память. Он серебряный. Дедовский. Когда-нибудь и меня вспомните, — протянул Санька подарок Иллариону.
— А это тебе, Митрич, носи на здоровье, — совал Генка шерстяной шарф деду.
— Не надо мне, родимый. Старый я стал.
