Но, совершив это убийство, Захаров понял, что вот-вот потеряет контроль над своим телом, уничтоженным примерно на четверть…
Это было непросто – страшным усилием воли заставить себя собраться в буквальном смысле. Значительная часть наноботов, которым удалось выжить, получила серьезную дозу облучения и теперь была повреждена. И если раньше нанотело Захарова повиновалось ему беспрекословно, то теперь у академика было ощущение, будто его поразил церебральный паралич. Микроскопические роботы слушались его крайне неохотно, а порой вообще отказывались выполнять приказ, самопроизвольно объединяясь в колонии таких же бунтовщиков, живущих теперь по своим законам.
Это было уже серьезное ранение.
Очень серьезное…
Самое простое и наименее энергозатратное действие для той формы жизни, в которую превратил себя Захаров, было вернуться в исходный образ. То есть внешне стать тем пожилым академиком, которым он был до трансформации.
Разумеется, лишь внешне, ибо тело его полностью состояло из наноботов, связанных между собой.
Захарову потребовалось серьезное усилие мысли, чтобы стать призрачной тенью того, кем он был раньше. Он и выглядел так же, как слабая тень, сквозь которую проникал солнечный свет, ибо рабочих ботов было уже маловато, а поврежденных ему удалось собрать в участок, выглядевший как левая рука.
Обезображенная, уродливая, словно переломанная в нескольких местах, с судорожно подергивающимися пальцами.
Захаров с неприязнью посмотрел на нее. Мерзко это, когда часть собственного тела отказывается тебе подчиняться.
Мерзко и тоскливо…
К счастью, наноботы, из которых теперь состояла «Бритва», не пострадали. Захаров вообще доподлинно не знал, роботы это или же все тот же жидкий металл, в который превращался нож, проникая в тело хозяина.
Как бы там ни было, целая и невредимая «Бритва» теперь лежала в правой руке Захарова. И нужно было как-то извернуться, чтобы нож, способный рассекать границы между мирами, сработал как надо – ибо, по разумению академика, рассечь нанотело, скрепленное аномальными энергетическими связями, мог только он…
– Ну, не подведи, – проговорил Захаров – и на всю длину клинка резанул себя вдоль плечевого сустава левой руки…
И это тоже было больно!
Очень больно.
Запредельно больно…
Академик закричал, только вот крик получился неважным.
Слабым.
Свистящим.
