Закон Выброса

Но как я по-другому мог сдержать слово, данное самому себе?

– У меня есть еще одна просьба, – сказал я.

– И почему я не удивлен? – хмыкнул Захаров.

– Ты говорил, что у тебя есть артефакт, выборочно стирающий память, верно?

– Есть, – кивнул ученый. – Я назвал его «Выброс». Он способен адресно воздействовать на синапсы коры головного мозга, начисто стирая фрагменты долговременной памяти. Точность воздействия поразительная. Даже я сам был удивлен возможностями этого искусственного артефакта после того, как его создал.

– Отлично, – кивнул я. – Прошу тебя: когда ты оживишь моих друзей, сотри им всем память обо мне. Начисто. Сегодня они снова погибли из-за меня, и я не хочу, чтобы это повторилось.

– Опять пытаешься обмануть судьбу? – усмехнулся Захаров. – Ты уже не раз пытался это сделать, но что-то результат получается неважный.

– Просто сделай, ладно? – попросил я.

– Хорошо, – пожал плечами Захаров. – Чего не сделаешь ради заклятого врага. Только и ты дай мне слово, что мы больше никогда не увидимся.

Так будет лучше и для меня, и для тебя, и для твоих друзей.

– Обещаю, – сказал я. После чего развернулся и направился к выходу из лаборатории.

Саднила щека, на которой пуля, пролетев по касательной, оставила свой след.

Болела грудь, куда прилетела очередь, к счастью, не пробившая грудную бронепластину, но при этом запреградное действие пуль никто не отменял.

Зверски ныло левое плечо, в которое ударил осколок гранаты так, что вмял в сустав наплечник.

Теперь там был огромный синяк, и рука поднималась вверх от силы на тридцать процентов. Но все равно это было лучше, чем могло быть, – все-таки надо отдать должное, годные бронекомбезы делает Захаров для своих кибов.

Нога болела тоже, но терпимо для того, чтобы я мог идти, хромая и опираясь на шест, который сам вырезал из более-менее прямой ветви, найденной в роще кривых деревьев. Пока резал ее, скрипел зубами, сдерживаясь, чтобы не завыть от тоски, ибо работал я самым обычным ножом – а мой Нож с Большой Буквы теперь принадлежал не мне…

Хотя нет, дело было не в этом.

Я понимал, что фактически своими же руками отдал «Бритву» на убой.

И исправить это было невозможно.

Но, с другой стороны, если ты потерял кого-то, кто был тебе дорог, – а я относился к своему ножу именно как к своему настоящему и вполне живому другу, – то есть только один алгоритм действий для того, чтобы от тоски не сжечь себе нервы дотла.