- Прости, малыш, - неожиданно мягко называет меня Юсупов, бросая мобильный на кровать.
Заметно тушуюсь, но ненадолго.
- Почему ты не сказал, что у тебя сегодня День рождения? – спрашиваю, встав на носочки и пристально глядя ему в глаза.
- Не люблю этот праздник, - слегка кривится Давид.
- Почему?
Несмотря на мои настойчивые вопросы в его глазах нет ни капли раздражения. Только тепло, которое глушит всю ту боль, которая осталась в нашем семейном прошлом. Не знаю, возможно ли когда-нибудь хотя бы на грамм забыть о случившемся? Стереть, подлатать и начать с чистого листа, оставив горечь от потери за бортом? Если бы он только дал нам шанс на совместное будущее, клянусь, я бы учла все свои ошибки… Самой главной и безответственной тогда была мнимая надежда на счастливую беременность и рождение малыша.
- Ты правда хочешь знать об этом? – вскидывает брови Давид.
- Я хочу знать о тебе всё.
- Этот факт из моей биографии малопривлекателен, поэтому можно сказать, что ты первая, кому я об этом рассказываю, - произносит Давид, заставляя меня напрячься от ожидания.
– В этот день тридцать лет тому назад мой отец зарезал мать. Мне было пять и это случилось на моих глазах. Он перебрал с алкоголем, схватил нож для торта с длинной рукояткой и попал с первого же удара прямиком в сердце. Просто за то, что она посмела купить мне машинку в честь праздника.
- Какой ужас, - шепчу одними губами, касаясь его щеки.
Отстраняюсь, смотрю на потемневшие радужки и вновь касаюсь щетины и кожи. Целую безустанно, долго-долго, пытаясь задавить в себе настырные подбирающиеся к глазам слёзы.
У нас одинаковое прошлое, проведенное в детском доме. Разница только в том, что смерть своей матери я совершенно не помню, только со слов брата знаю, что это была передозировка наркотиками. От этого факта, к собственному стыду, мне ни капли не больно. Мать для меня воображаемая безликая скульптура, с которой я изредка разговариваю в мыслях, находясь на грани отчаянья.
- Только не нужно связывать моё настоящее с моим детством, пожалуйста, - просит с улыбкой Давид.
– Я уже вижу, как ты напряглась."
"- Заметно, что я напряглась? Поверь, меня это ничуть не испугало.
Давид опускает ладони на мою талию и комкает футболку, оголяя живот. Его прикосновения невероятно распаляют...
- Отец вышел из тюрьмы в далёком девяносто девятом году. Мы спокойно поговорили, хотя раньше мне хотелось его задушить. Он больше не казался мне зверем: слабый, сломленный, исхудавший.
