Замуж за варвара, или Монашка на выданье

 – На весы попадет каждый твой поступок!

И я вспомнила, как всадила нож в Раена. Стало совсем не до смеха. Только вот отступать было некуда. Как говорила Фрида, хватит уже убегать и прятаться.

– Я готова, – уже увереннее повторила.

– В таком случае коснись шипа и произнеси заветное желание. Его Старцы исполнят, даже если твои злые поступки перевесят чашу добра.

Мне указали на тонкую иголочку среди лиан витого растения, покрывающего всю поверхность арки, через которую я пришла сюда. Медленно подняв руку, я отчего-то приготовила именно тот палец, который теперь украшал едва заметный рисунок.

«Прости меня, Хакарк, – подумала, с любовью взглянув на профиль волка, – но ты не можешь один отвечать за всех».

Подушечку пальца обожгло болью, по тонкому шипу покатилось несколько алых капель, а я громко произнесла:

– Прошу не допрашивать моего супруга, Хакарка Тэкати Эссшата, при этом позволив ему присутствовать на Великом Суде.

Повисло недолгое, но тяжелое молчание, после которого в моей голове раздались скрипучие старческие голоса, произносящие одно и то же:

– Да будет так.

Именем Шести Богов мы объявляем Великий Суд и призываем свидетелей в Зал Правды.

Дальнейшее происходило будто во сне.

Никто не говорил, куда мне идти, но я шла, точно зная, куда сворачивать. По длинным светлым коридорам с высоченными потолками. Мимо проплывали смазанные тени: не то люди, не то призраки. Но я не удивлялась, будто так и должно быть, будто это нормально, что вокруг нет ни единой живой души.

Иногда казалось, что слышу чьи-то голоса, но и они раздавались откуда-то издали и звучали глухо, неразборчиво.

Дальше шла лестница с разбитыми ступенями, казавшаяся бесконечной. И пока я спускалась, в голове менялись картинки из жизни. Даже те, что казались давно забытыми, стертыми из памяти за ненадобностью. Иногда от них хотелось плакать, иногда наружу рвался смех. Только губы кривились, а ни единого звука с них так и не сорвалось.

Когда впервые вспомнилось лицо Хакарка, глаза защипало от нежности и грусти – сколько важного я не успела сказать по глупости, сколько плохого успела наговорить по той же причине.

Все прежние страхи и недомолвки оказались напрасными, но сожаление так и не пришло. Во сне нет места сожалению, есть только странное тупое безразличие, иногда раздираемое яркими воспоминаниями.

Опомнилась, лишь остановившись в центре огромного зала. Руки и ноги дрожали, губы оказались плотно сжатыми – не желали слушаться.