После нескольких гудков на звонок отвечает запыхавшийся женский голос.
– Слушаю! – девушка тут же тихо добавляет в сторону: – Грэй, подожди!
– Марина, это Никита Сергеевич, – сердце колотится так, что я говорю с трудом.
– Простите?..
– Добрынин, – добавляю торопливо.
– Ах, да, здравствуйте, Никита Сергеевич!
Почему-то удивления в её голосе не слышно.
– Я хотел… спросить у вас, как вы себя чувствуете? – вообще-то совсем не это, но надо же с чего-то начать разговор.
– Хорошо, спасибо, – вот теперь слышно, что она растерялась.
– Просто вы приходили за консультацией, а я тут поднимал истории болезней и вспомнил о вашей беременности, – выдаю сплав лжи и правды.
– Да-да, ну, я по вашему совету сходила ко всем врачам, и сейчас, тьфу-тьфу, всё в порядке, – отвечает довольно.
– Отлично, – сглатываю и всё-таки говорю: – Марина, вы не знаете, куда уехала Анна Николаевна?
Девушка молчит несколько секунд, и меня охватывает безумная надежда, которая, впрочем, тут же исчезает после слов:
– А она уехала?
– Да, она взяла несколько дней за свой счёт, – решаю не придумывать новое враньё, – но в отделении не могут до неё дозвониться, а вопрос срочный.
– Аня мне не говорила, – голос спокойный, даже равнодушный.
– Марина, если вдруг она будет с вами связываться, передайте ей, что я прошу позвонить мне, – говорю с нажимом. – Пожалуйста!
– Вы сказали, что её ищут в отделении, но звонить вам? – мне слышится намёк на какую-то насмешку, но, подозреваю, это просто потому, что у меня совесть нечиста.
– Я заведующий отделением, – отвечаю как могу ровно.
– Я в курсе, – вот теперь она уже совершенно точно улыбается, это слышно по голосу. – Конечно, передам.
– Спасибо, – выдыхаю в трубку.
Отключаюсь и, погипнотизировав телефон взглядом, всё-таки набираю Германа Эдуардовича.
Глава 20
Добрынин
Мне не везёт. Соболевский на звонок не отвечает. Или везёт? Честно сказать, я даже не знаю, чего больше в моих чувствах по этому поводу – разочарования, что ничего не выяснил, или облегчения, что словесная порка пока откладывается.
Обольщаться не стоит, Герман за Аннушку меня на части порвёт, когда всё узнает – а он обязательно узнает.
И чем она его зацепила? Грустно хмыкаю. А меня чем? А всех остальных? Все пациенты, даже самые вредные, расплываются в улыбке, когда она заходит в палату. Ещё до того, как у нас начались отношения, я и сам столько раз ловил себя на том, что хочу улыбнуться, глядя на тоненькую фигуру и приветливое лицо.
