– Аннушка мне, конечно, рассказывала, но я хотел бы услышать от вас те фразы, которые вы не постеснялись произнести тогда в кабинете.
Открываю рот, но сил на то, чтобы что-то сказать, не нахожу. После непродолжительного молчания Герман негромко говорит:
– То есть сказать такие слова одной женщине про другую женщину – причём, замечу, любимую женщину – вы смогли, а мне сейчас повторить не можете.
У меня уже горят не только уши, но и всё лицо. Этот разговор ещё хуже, чем я предполагал.
– Ну что ж, в таком случае, боюсь, нам с вами не о чем…
– Я сказал, что Аня спала со мной ради места первого ассистента на моих операциях, – выпаливаю, зажмурившись.
– И что это был для неё прекрасный опыт, – на последнем слове голос срывается.
– И вы в самом деле так думаете? – мягко спрашивает меня Соболевский.
– Конечно, нет, – упираюсь локтями в колени, утыкаюсь горячим лбом в ладони и меня прорывает: – Я не хотел. Не хотел так говорить. Господи, как я ждал, что он выйдет. Когда он зашёл с ней в подъезд, думал только о том, что нет, не может такого быть, он уйдёт, ну пятнадцать минут, двадцать, но когда через час никого не было… Я сходил с ума от мысли, что она… там… с кем-то, не со мной.
Меня трясло от ревности весь тот вечер, ночь, всё утро, а потом Марго, чёрт бы её побрал, заявилась ко мне в кабинет и начала рассказывать, как он искал Аню. Я… не мог смотреть на её самодовольство, просто не мог. Она знает про мой первый брак, знает, как всё закончилось, хоть и не все детали… и я… не выдержал бы очередного лицемерного сочувствия.
А потом, когда Аня зашла, когда я понял, что она всё услышала, я не знал, что делать. Я и правда думал, что она мне изменила, – поднимаю взгляд на Германа. – Я должен был поговорить с ней. Должен был прислушаться. Должен был верить ей, а не кому-то ещё.
С трудом втягиваю воздух в лёгкие. Под веками жжёт, внутри как будто медленно отпускается сжатая до предела пружина. Закрываю глаза, потому что всё вокруг расплывается, дёргаными движениями вытираю выступившие слёзы.
"
"– Ну, хоть что-то до вас дошло. Выпейте, – я даже не заметил, как Соболевский встал. Он сжимает моё плечо, протягивает стакан.
Глотаю резко пахнущий травами напиток и морщусь.
– Не кривитесь, это всего лишь валерьянка и пустырник, вам сейчас не помешает, – Герман садится обратно и вздыхает. – Натворили вы дел.
– Сам знаю, – мне становится чуть легче, то ли от того, что выговорился, то ли ещё почему-то.
Медленно допиваю, отставляю стакан.
