– Аня хочет перевестись на суточные дежурства, чтобы как можно реже встречаться на работе, – говорю тоскливо. – Я попросил её отложить это до конца месяца. Она согласилась. Сейчас она меня игнорирует, насколько это возможно. И я её понимаю, но… я не могу без неё! Просто не могу!
Соболевский смотрит на меня внимательно, молча. Делаю глубокий вдох.
– Герман Эдуардович, что мне делать?
Аня
Подслушивать нехорошо, я знаю.
И вообще, много проблем в моей жизни произошло именно потому, что я услышала что-то, не предназначенное для моих ушей.
С другой стороны, польза от этого тоже неоспорима. Так что усилием воли затыкаю свою совесть и торможу возле входа в гостиную. Меня аж потряхивает от эмоций, пульс зашкаливает, я пытаюсь сконцентрироваться и слышу:
– Герман Эдуардович, что мне делать?
– А что вы уже сделали, Никита Сергеевич? – спокойный голос Германа.
– Помимо сказанного? Проще перечислить, чего я не делал, – Добрынин отпускает горький смешок. – Ни разу её толком не похвалил. Никогда не говорил ей ни одного приятного слова.
Не сказал, что… – голос прерывается, я слышу судорожный вздох. – Я… до слёз её доводил…
Молчание, тягостное, тяжёлое – еле дышу от напряжения, которое скапливается в грудной клетке.
– Не смотрите на меня так, Герман Эдуардович, – продолжает Никита. – Вы не можете думать обо мне хуже, чем я сам о себе думаю. Не представляете, каким дерьмом я тогда себя чувствовал. Стоял под дверью, сжимал кулаки и слышал, как она всхлипывает – тихо, чтобы никто не догадался.
И это я знаю только про один раз, сколько их на самом деле было – бог весть... А вот когда услышала мой разговор с Марго, она не плакала, – произносит глухо. – Просто ушла…
Опять тишина. Долгая, и никаких звуков. Я же сейчас вся изведусь, что там у них происходит?
– Она никогда меня не простит, – вдруг сдавленным голосом говорит Никита, и я слышу странный звук. Что это?.. Не успеваю задуматься, как опять раздаётся голос Германа:
– А вы её об этом просили?
– О чём?
– Вы просили её простить вас? – Герман Эдуардович говорит очень серьёзно.
– Не стоит быть настолько категоричным. Да, вы вели себя… не лучшим образом.
– Это чересчур мягко сказано, – Добрынин измученно смеётся. – Точнее – как последний... я даже слов не знаю подходящих.
– Хорошо, допустим, – продолжает Герман, – Разумеется, обычным извинением вы ничего не добьётесь. И тут я не могу дать вам никаких советов. Вы эту кашу заварили, вам её и расхлёбывать.
