Запах соли, крики птиц

Легко говорить, когда купаешься в папашиных бабках! — прошипела та, чуть не опрокинув бокал с пивом, который только что поставила на поднос.

— Послушай, некоторые вещи не делают даже ради денег.

— Некоторые вещи не делают даже ради денег, — передразнила Тина фальцетом, скорчив гримасу. — И будешь до тошноты доволен собой, блин. А эта сволочь Мехмет! Убью, блин!

— Э, охолони, — сказал Калле, прислоняясь к мойке. — Они ведь угрожали запретить съемки, если все промолчат. А тебе, похоже, больше всего хотелось спасти собственную шкуру.

Ты не имеешь права тащить в дерьмо остальных.

— Ты что, не сечешь, они же только блефовали! Да в жизни бы они не закрыли единственное, что привлекает к ним хоть чуточку внимания. Они, блин, живут этим!

— В любом случае, я не считаю Мехмета виноватым. Если бы я видел, как ты брала дневник, я бы тоже сказал.

— Не сомневаюсь, жалкий трусишка, — ответила Тина. Она так разозлилась, что державшие поднос руки дрожали. — Твоя беда в том, что ты все время болтаешься по дорогим кабакам Стокгольма и думаешь, что это и есть жизнь — размахивать папашиными кредитками, ни хрена не делать и только паразитировать на всех остальных.

Сплошная патетика, блин! И ты еще смеешь объяснять мне, что правильно, а что нет! Я, по крайней мере, хоть чем-то занимаюсь, куда-то стремлюсь, пытаюсь чего-то добиться в жизни! У меня есть талант, что бы там ни говорила эта проклятая Барби!

— Ах вот где больная мозоль, — усмехнулся Калле. — Она написала что-то о твоей так называемой карьере певицы, а ты такая мелочная дрянь, что решила раскрыть ее душу прессе.

Она сказала то, что думают все, и ты не смогла этого пережить.

— Она все время врала, проклятая сука! Сказала мне, что не говорила остальным, будто из меня ничего не получится и я совершенно бесталанна. Она наврала мне, что никому такого не говорила, клялась, что это чья-то злобная выдумка, уверяла меня, что это ложь, кто бы ее ни распространил. А потом я увидела, что она так и написала в дневнике, значит, все было правдой! Она, конечно же, так считала и наверняка натрепала всякой мерзости про меня остальным.

Один из бокалов опрокинулся и скатился с подноса на пол: осколки стекла разлетелись на несколько метров.

— Блин, — прошипела Тина и поставила поднос с оставшимися бокалами, потом взяла веник и стала сметать осколки в кучу. — Да пошли вы все!

— Послушай, — спокойно сказал Калле. — Я никогда не слышал от Барби про тебя ни одного дурного слова.