Запасной инстинкт

Скакун был похож на кого-то, только Троепольский никак не мог сообразить, на кого именно.

– Что, Марат? – Он обошел стол, посмотрел в монитор, ткнул длинным пальцем в стоящий слева белый телефон и проговорил в его сторону: – М-м… Как вас… Шарон, сделайте мне кофе и Светловой скажите, чтобы зашла, я забыл. Что тебе, Марат?

– Макет пропал, – сказал Марат мрачно. – Уралмашевский. Ты только не ори.

– Как – пропал? – изумился Троепольский, который отродясь ни о чем таком не слыхивал. – Куда пропал? Конкуренты украли, что ли?

– Не знаю.

Нет макета, и все тут.

– Да как нет?! Куда ему деться-то?!

Троепольский открыл в компьютере папку, в которой всегда лежал этот самый макет, уверенно ткнул в самую середину, компьютер моргнул, как ему показалось, с недоумением. Папки не было. Целая куча разных папок была, а уралмашевской не было.

– Подожди, – неизвестно кому велел Троепольский – то ли Марату, то ли компьютеру. – Куда он девался?

– Не знаю. – Марат обошел стол и встал у него за спиной. То, что макета не было и в компьютере Троепольского, с одной стороны, значительно облегчало его собственное положение, а с другой… С другой, он вдруг почувствовал странное беспокойство, между лопатками будто зачесалось.

Происходило что-то странное, настолько странное и необъяснимое, что ему до смерти захотелось кому-нибудь об этом рассказать.

До смерти. До смерти.

Нет, он никому и ничего не расскажет.

– А у Феди? Смотрел? Марат пожал плечами.

Федин кабинет был рядом с комнатой Полины Светловой и недалеко от приемной, в которой до последнего времени царила и правила Варвара Лаптева, родившая мальчишку – четырех килограммов весу и пятидесяти с лишним сантиметров росту – и оставившая шефу в наследство Шарон Самойленко.

Светлова, Лаптева и Греков вечно секретничали, пили чаи, шушукались, и Троепольского это время от времени раздражало.

– Разгоню всю богадельню! – грозился он, но эти трое нисколько его не боялись, в отличие от всех остальных.

Нет больше богадельни. Некого разгонять. В кабинете у Феди был сказочный бедлам и бардак, только не висела на стене куртка с капюшоном, по форме напоминающим мусорное ведро, а все остальное в точности повторяло интерьеры его квартиры.

На столе, как и там, красота и порядок. Посреди красоты и порядка – монитор, чуть поменьше, чем у Троепольского, но зато чуть побольше, чем у Сизова. Рядом фотография в рамке, которую Федя называл “Пес Барбос среди роз”, – четыре разновозрастные дамы, от мала до велика, а в центре он сам.