Запасной инстинкт

– Я же увез твои ключи!

– У меня всегда есть запасные.

– Гениально. Поедем ко мне. Спать хочется, и вообще…

– Ты ужасный эгоист, – непонятно зачем сказала Полина, – тебе хочется спать, и я должна почему-то ехать к тебе!..

– Потому что одну я тебя не отпущу и в твои Кузьминки не поеду. Как я оттуда буду выбираться? На твоей машине до первого гаишника?

– Тебе надо купить свою машину.

– Хорошо, – ответил Троепольский любезно, – но только утром. По ночам их не продают. И не возражай мне, ради бога, я устал как собака!

И тут он повернулся и куда-то ушел.

Полина осталась одна в “большой комнате”, где работали программисты и кодеры. Нет, не одна, с собакой Гуччи на руках. Песик смотрел на нее укоризненно, очевидно, удрученный Полининым несовершенством.

Полина рассеянно погладила Гуччи по прическе и оглядела стол, за которым только что сидел Троепольский, а до этого сидел кто-то, ударивший ее прямо в лицо, в глаза, в скулу.

Стол как стол, ничего особенного, “улик” никаких, “вещдоков”, как это ни странно, тоже.

Полина потрогала выгнутую спинку компьютерной мыши, передвинула стопку дисков – карандаш покатился, и она его поймала.

– Полька, давай. Пошли.

Полина рассматривала карандаш. Самый обыкновенный, гладкий и деревянный.

– Пошли. Третий час ночи!

Она еще посмотрела на карандаш и сунула его к себе в сумку. Он может ничего не значить, а может – все на свете.

Ей нужно домой, а вовсе не к Троепольскому. Ей нужно узнать, кто писал черным маркером “Смерть врагам” и как попал к Троепольскому в спальню договор с Уралмашем.

Если она все думает правильно, значит, она знает, чей карандаш выкатился из-за стопки дисков на столе Вани Трапезникова, и осталось узнать совсем немного.

Три часа, оставшиеся до утра, они почти не спали.

Полине было больно, и она маялась, так и эдак пристраивая голову, но пристроить не могла. Как только глаза закрывались, из темноты сразу появлялся кулак, летящий прямо на нее.

На этот раз в нем был зажат карандаш, который метил ей прямо в зрачок, и она отдергивала голову в ужасе, понимала, что теперь-то уж точно не спастись, ни за что не спастись!.. Глаза слезились и казались странно горячими – прав Троепольский, надо было ехать в больницу, делать рентген, ночевать на продавленной больничной койке, ждать уколов – от всего этого она точно к утру померла бы!

Кроме того, Троепольский мешал ей ужасно.