Запрещаю тебе уходить

Коробка стояла на бортике, из неё в разные стороны торчала бумага.

– Жень, – настроение стало стремительно портиться.

Должно быть, он понял это. Коснулся моего лица, погладил по скуле. Убрал руку и открыл дверцу.

– Там твоё место, – сказал он, взглядом указав на каток. – Это твой оплаченный билет. А моё… – взгляд на первый ряд. – Покатайся для меня, Насть.

– Давай покатаемся вместе, – попросила я, но он отрицательно качнул головой.

Взял меня за руку и заставил подойти ко льду. Я поддалась. Ступила на каток, и Женя выпустил мои пальцы.

Но на трибуну не сел. Выключил музыку и показал мне в центр катка. Я не двинулась с места.

– Что ты делаешь?

И тут из колонок по периметру катка зазвучала другая композиция. Та, под которую я должна была катать произвольную программу на Олимпийских играх.

Наши с Женей взгляды встретились на мгновение. Я сглотнула. Он занял место в первом ряду, я выехала в центр и взмахнула рукой, вспоминая движение за движением. Столько лет прошло, а я всё ещё помнила эту программу.

Невесомую, как первый снег, пронзительную и наполненную ожиданием прекрасного.

Стремительный перебор клавиш, и я, изогнув спину, ухватила лезвие конька. Подтянула к голове и закружилась прямо напротив Жени. Один оборот, два… Трибуны заполнялись невидимыми зрителями. Невидимые камеры фиксировали каждый жест, невидимые судьи делали заметки. В воздух взмывали невидимые флаги. Я кружилась по катку, взмывала в воздух и, оставляя на льду линии судьбы, устремлялась вперёд. Самый сложный элемент: каскад.

Не такой, как когда-то, но воздух взорвали неслышимые овации. Олимпийский лёд дрожал, сердце билось безумно часто. Перебор клавиш, последний аккорд, и я, застыв в финальной позе, устремила взгляд на единственного зрителя.

Поднявшись, Женя захлопал в ладоши. На лёд летели невидимые цветы и игрушки, а я смотрела на мужчину, ставшего для меня и болельщиком, и зрителем, и судьёй. Но главное, ставшего для меня мужем и отцом моих детей. Слёзы текли по лицу, а я стояла на льду и улыбалась.

Пусть не миллионам, а ему одному, но это не делало меня другой.

– Я был прав, – сказал Женя, когда я подъехала к нему.

– И в чём?

После проката дыхание было сбивчивым. Я облизнула губы. Женя открыл бортик и накинул мне на плечи пиджак, словно это была толстовка с олимпийской символикой.

Сунув руку в карман, он вытащил монетку с дырочкой посередине. Взял ленту, которой была перевязана коробка с коньками и вдел в неё. Подошёл и повесил ленточку мне на шею.