А потом снова вспоминается, что он тогда так брезговал, что даже не разделся. Ни штаны не снял, ни рубашку. Вот этот маленький островок кожи — все, что он милостиво мне показывает. И то — абсолютно случайно. А я перед ним голая валялась. Во всех смыслах — совершенно безобразно голая.
Эти болезненные воспоминания, как ни странно, сейчас мои единственные союзники, во внутренней войне против желания взять — и поверить этому придурку еще раз. Именно они вытаскивают из меня нужную, правильную решительность.
— Нам вместе работать, Дубровский.
— И даже еще ближе, господи. — Никому из нас не нужны неприятные сплетни, да?
Он просто молчит. Как в рот воды набрал. За последнюю минуту не проронил ни звука, не считая натянутых хрипов откуда-то из груди. Простыл? Да ему в кровати надо лежать, а не шататься по торговым центрам, выгуливая непоседливую подружку. Но это вообще не мое дело.
— Я же сказал, что никому ничего не скажу, Би, — все-таки нарушает молчанку Дубровский.
— Буду очень благодарна, если ты сдержишь слово.
Насчет остального… — Небрежно пожимаю плечами, как будто мне все равно. — Я просто хочу забыть тот вечер как страшный сон. И тебя заодно. Так что никаких обид, Дубровский. Абсолютно. Можешь спать спокойно.
— Ты никому и никогда не даешь вторых шансов или это тупо я так проебался?
Он пытается сократить расстояние между нами, но я так резко отшатываюсь, что, секунду подумав, возвращается обратно. А я так и остаюсь стоять еще на шаг дальше, и теперь мы будем очень смешно выглядеть, разговаривая через такую пропасть.
— Никому, — еще раз дергаю плечами, — ты, конечно, классный, Дубровский, но совершенно для меня не уникальный. И не особенный. С Наступающим."
"Я знаю, что он меня больше и пальцем не тронет — об этом красноречиво говорит выражение Славиного лица, а совсем не его ладони в карманах, которые он прямо сейчас со злостью толкает еще глубже. Поэтому прохожу мимо, даже позволив себе мазнуть плечом по его руке.
Глаза на секунду крепко жмурятся.
Я знаю, что поступаю правильно.
Что это просто чудо, что мы вот так смогли поговорить — так у меня хотя бы появилась возможность поставить точку. Закрыть гештальт, как любят писать в просветленных группах по психологии.
Но все равно больно. И внутри ковыряет живучее: «А вдруг, Майка…?»
Какой, к черту, «вдруг»?! Он тут вообще-то с девушкой!
Переступить порог кофейни так тяжело, как будто у меня на ноге гиря.
Но подстегивает внезапно появившаяся за стеклянной стенкой Натка.
