Отвечаю, что ему определенно стоит снова вернуться к фотографии — когда-то он из дома не выходил без своей любимой, морально устаревшей, но еще очень на ходу зеркальной «старушки».
Хочу спрятать телефон в карман, но торможу.
Потому что пальцы все равно тянутся к переписке с Шершнем. Или с Дубровским.
Господи, мне так не хватает наших вечерних разговоров о книгах и обо всем на свете, что натурально ломает. Я как будто потеряла… родственную душу. Потому что ему, красавчику Дубровскому с девушкой (вероятно) в анамнезе, взять и написать что-то в духе: «Ну и как тебе новый фильм Бёртона?» просто физически не могу.
А прямо сейчас, пока я разглядываю нашу переписку просроченной десятидневной давности, мне ужасно хочется просто… написать ему, что все слишком круто изменилось, и что я молчу, потому что просто не могу соединить в своей голове Шершня и Дубровского.
Собираюсь с силами и все-таки прячу телефон в карман, но это все равно ненадолго. Потому когда до моего дома остается папа кварталов, он вибрирует. На экране — входящее сообщение от Резника.
Я бросаю взгляд на часы, прикидывая, что если вдруг это какой-то рабочий вопрос — я просто не отвечу и все.
Но это совершенно точно не по работе.
Потрошитель: Если ты успокоилась — давай поговорим. Свободна сегодня?
Потрошитель: Сбегать у меня из-под носа как-то по-детски, не находишь?
Значит, мне не показалось, что на крыльце за моей спиной стоял все-таки он.
Я несколько раз перечитываю короткие строчки, пытаясь уловить скрытый подтекст. Он всерьез думает, что после его «шлюха» и «сука» я побегу на свидание по первому щелчку пальцев буквально… в восьмом часу вечера? Ну что сказать — проблем с самооценкой у Резника точно никогда не было.
Прикидываю в голове пару вариантов. Он короткого «иди нахуй» до более красивого: «Идите нахуй, Владимир Эдуардович!». Но обида обидой, а он все-таки мой начальник — и лучшее живое напоминание, почему нельзя поддаваться импульсам и как важно всегда — ВСЕГДА! — отделять работу от личного. Поэтому, сделав глубокий вдох, пишу ему очень сухо и сдержано:
Я: Владимир Эдуардович, я действительно очень устала.
Никаких личных разговоров у нас с вами больше не будет. А для рабочих — я вашем распоряжении в офисе, в рабочее время. Прошу не беспокоить меня во внерабочее по вопросам, не требующим немедленного решения.
Получается немного длиннее, чем уместно, но, подумав, не нахожу повода стереть хоть бы слово. Надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы поставить еще одну точку.
