— Ты, блядь, серьезно? После всего, через что ты прошла? Ты собираешься просто так все бросить и сбежать?
— У меня нет выбора, — бормочу я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — То, что было сегодня — это просто детский лепет по сравнению с тем, что будет. Я и так…
К счастью, я успеваю вовремя закрыть рот. До того, как вслух распишусь перед ним в собственной беспомощности. И, наверное, отчасти еще и в трусости, потому что в глубине души, когда я пытаюсь представить разные варианты моей с Юлей и Резником офисной войны, моего победоносного там… нет.
— Собираешься сдаться напыщенному мудаку и завистливой суке? — Он не давит, он просто как будто тоже пытается помочь мне «зафиксировать» именно такую формулировку.
Но я все равно чувствую себя немного отчитанной.
Как будто все в этом мире всегда идут до конца, и только я, как последняя размазня, добровольно схожу с дистанции, даже если заранее знаю, что в конце меня ждет не финишная прямая — а пропасть.
И от этого становится еще больнее.
— А что мне делать, Слава? — Голос срывается. — Драться? Позволить окончательно превратить себя в посмешище? Ради сомнительного шанса на победу поставить на кон свою репутацию?
— Да, блядь, драться! — Он тоже выходит за берега. — За себя, Би!
Его голос хлещет по щекам — так выразительно, как будто по-настоящему.
Я злюсь.
Пытаюсь защитить свое право быть чертовой слабачкой, а не символом всех на свете угнетаемых женщин. И в эту минуту вижу перед собой не Дубровского, а Вячеслава Форварда — золотого мальчика, который шел по жизни легко, всегда получал то, что хочет, а если падал — то на соломку, заботливо подстеленную всемогущим отцом.
— Прости, но не все из нас обладают способностью прятаться от прошлого за пирсингом и татуировками… — произносит мой рот — не моя голова и точно не мое сердце.
Черт. Господи боже!
Я замолкаю, тяжело дыша. Слова уже сказаны — жестокие и несправедливые.
— Прости, я знаю, что ты — Форвард, — говорю вдогонку. Это уже как будто бессмысленно, но мой рот как будто живет своей жизнью.
Лицо Славы меняет. Порывистость растворятся совсем без следа, уступая место чему-то другому. Чему-то холодному, темному и совершенно мне незнакомому.
Он смотрит на меня так долго, что, кажется, проходит несколько вечностей. А потом тихо, почти беззвучно, говорит:
— Ты копалась в моем прошлом.
Это не вопрос. Это констатация факта.
— Я… я не хотела, — лепечу я, чувствуя, как ледяной холод сковывает губы.
