Ни она, ни ее друзья тебе ничего не сделают, можешь не беспокоиться, — продолжал Игнат отстраненно. — Но никогда больше не смей говорить таких слов. Нас с тобой ничего не связывает. Ты для меня никто. И я для тебя — тоже. Я не хочу, чтобы кто-либо в универе или за его стенами ассоциировал меня с тобой. Уяснила?
— Уяснила.
— Мне противно от того, что сделала твоя мать. И ты… Ты тоже противна.
С этими словами Игнат развернулся и ушел, а я осталась одна, чувствуя себя маленькой беззащитной девочкой. Я подошла к сирени, что росла рядом, склонилась к розовому цветению, вдохнула бархатный аромат.
В голове было пусто, а сердце щемило от неясной тоски.
Настоящая ненависть — это не когда громко кричат, обзывают и грозятся
Это разочарование. Неприятие. Насмешка.
Это отвращение — как к назойливому насекомому, от которого не удается избавиться.
Настоящая ненависть тихая и глубокая, словно черное озеро без дна, в которое тебя кидают с камнем на шее. Говорят, настоящая ненависть — порождение настоящей любви.
Но я точно знаю, что это не так. Это порождение боли.
Игнат ненавидит меня по-настоящему. Но я не буду отставать, буду ненавидеть его так же сильно, с тем же самым отвращением и к нему, и к самой себе — за то, что так легко подпустила его и едва не потеряла голову.
Мои пальцы сломали маленькую розовую веточку и смяли соцветия. Я вдруг четко поняла — у нашей с ним ненависти аромат сирени.
Когда я вернулась к девочкам спустя несколько минут, ни Игната, ни Сержа рядом с ними не было.
— Что Елецкий хотел от тебя? Куда звал? Между вами что-то есть? — набросились на меня одногруппницы, но я покачала головой.
— Недоразумение, — только и сказала я, больше не став ничего говорить. И только моя Стеша все понимала — смотрела на меня понимающе, но решила, что я расскажу ей все, когда мы останемся наедине.
Не знаю, поверили ли девочки или нет — мне было все равно. Я посмотрела на время и сказала, что пора идти на зачет.
В этот день впервые в жизни меня отправили на пересдачу — я никак не могла сосредоточиться.
И преподаватель, который был уверен в том, что я с легкостью отвечу на вопросы, был удивлен так, что спросил, все ли со мной хорошо.
— Живот болит, — солгала я.
— Вот оно что. Ярослава, — вздохнул он. — Приходите завтра на пересдачу в индивидуальном порядке. На кафедру. А сейчас езжайте домой и лечитесь.
Я уехала. Пришла в пустую квартиру, в которой слабо чувствовался аромат мужского одеколона, и просто легла в кровать — сил не было.
