Так что я как не видел, так и не вижу смысла разводиться до восемнадцатилетия дочери. Мне глубоко плевать есть ли у меня штамп в паспорте или нет. Это формальность, Аня. Не более того, — стало ли мне легче от этого рассказа? Безусловно — да. Вот только это не отменяет того факта, что эта женщина так или иначе будет присутствовать в его жизни. Надо признать, красивая женщина. И вот эта шмара, бросившая некогда ребенка, теперь будет ошиваться возле Богдана и обрабатывать его дочь, совершенно точно настраивая против меня.
Ну да, не может же быть все хорошо. — О чем ты думаешь? — голос Богдана прерывает мои мысли.
— О ежихе.
— Врешь.
— Вру. О жене твоей думаю. Вынуждена признать, что она красивая. И это напрягает.
— Ну, можешь плеснуть в нее кислотой, — усмехается Лукьянов, от чего мне снова хочется открутить его нос. — Я шучу, — перехватывает мою руку и вновь прижимает к своей щеке. — Считаю до пяти и, если не задаешь следующий вопрос, на этом баста.
На «пять» я поняла, что я — тормоз всея Руси.
Не знаю как так, но в голову не пришел ни один вопрос. А вот сейчас — да, их снова куча.
— Сделай мне скидку на то, что в душе я блондинка. Я вспомнила много вопросов.
— Нет. Шанс благополучно просран.
— А если я скажу что-нибудь интересное про себя, можно потом задать еще?
— Смотря что интересное. Если про то, когда ты в первый раз пошла и села на горшок, тогда — нет, — усмехается.
— Я не шутила, когда говорила, что я дева невинная. Убого, конечно, звучит. Но это правда.
Убого в смысле слово само по себе, как в принципе и девственница. Прям фу. Но я она. Без шуток. Волосами клянусь. Которые на голове, в смысле, — сглатываю, переводя взгляд на Лукьянова.
После затянувшейся паузы, первое, что я хотела сказать, переведя взгляд на хмурого Богдана, что все мои слова — шутка. Однако… не скажу. Достало уже. В моей голове тут же проносятся варианты того, что сейчас об этом думает Лукьянов. И их всего два: первый — он мне тупо не верит и подбирает слова, чтобы сказать что-то менее гадкое и второй вариант, даже еще более худший, чем первый.
И скорее всего он более вероятен. На меня моментально накатывает волна злости, от чего я вновь хочу скрутить его, и без того изнасилованный мною, нос. Правда, вместо этого я просто скидываю с себя Богдана, намеренно напоследок впивая чуть отросшие ногти в его плечо. Лукьянов, как ожидалось, не кроет меня матом и не орет, просто смотрит на меня… обескураженно.
