Застава, к бою! (СИ)

Повсюду тут, несмотря на выбитые пулями окна и пыльный от штукатурки пол, виднелась женская рука: аккуратно выглаженная парадная форма висела на ручке антресоли приземистого шкафа; на небольшом складном столике, под немецкой вазой, расстелили салфетку; у стены на столике стояла швейная машинка «Подольск» с ручным приводом. Хозяйка и ее бережно накрыла пыльной от осыпавшейся после боя штукатурки кружевной салфеткой.

На небольшой, скромной стеночке у окна, я заметил красную неваляшку. Видимо, игрушка Тарановой дочурки.

Пусть всех гражданских с заставы и переправили в Дастиджум перед боем, дух их остался в этом месте.

Таран, лежавший в своей постели, уставился на эту неваляшку. Он смотрел на нее буквально не отрываясь.

«Думает о них, — промелькнуло у меня в голове, — о своей жене с дочкой. Находит в них отдушину».

Взгляд Тарана показался мне холодным и… обреченным. Показалось мне, что прямо тут, прямо сейчас, молодой начальник заставы, недожавший еще и до тридцати лет, готовился к смерти.

— Как вы? — Бросил я, наплевав на любую военщину.

— Проходи, Саша, — не ответил на мой вопрос Таран. — Да и чего уж там? Давай на «ты».

Теперь ему не ответил я. Закрыв за собой дверь, я прошел к табурету. Сел.

Таран был бледен и глубоко, прерывисто дышал. Он лежал по пояс голый. Одеяло скомкал под ногами. На груди его краснела от пятен крови ватная подушка ИПП, прилаженная к ране марлей.

— Вот так… — начал вдруг Таран, не сводя взгляд с неваляшки, — целыми днями, ночами служба. Целыми днями Граница.

Я молча глянул на игрушку, к которой приковал свой взгляд Таран. Красненькая неваляшка смирно стояла под стеклом стенки. Соседствовала со стеклянными фигурками лебедей и красивым, расписным блюдом явно импортного производства.

— Я никогда раньше об этом и не думал, — продолжил Таран. — Не думал, что что-то упускаю в жизни. А сейчас вижу — упускал. И упустил уже многое.

Он замолчал. Попытался улечься повыше, но не смог.

— Понимаю я, Саша, что делал важное дело. Я Границу защищал. Защищал благополучия миллионов советских людей… Миллионов семей, — Таран осекся. Прикрыл глаза и с горечью закончил: — о своей совсем позабыл.

— Рано ты с жизнью прощаешься, Толя, — прямо сказал я. — Поживешь еще.

— А я ведь не слышал, как моя Анютка свое первое слово сказала, — проговорил Таран, — не видел, как она в первый раз пошла…

Таран вдруг погрустнел.