Кроме них, пассажиров в купе не оказалось, и молодые люди смогли разместить многочисленные узлы и корзины с дарами родителей. Наконец вещи были пристроены, и Михеев улегся на верхнюю полку. Там он мог, заняв и полку соседнюю, кое-как разложить свои длинные ноги. Люба присела у окна и смотрела на убегающий лес. Он бежал назад, к родителям Глеба. Туда, где в октябре тишина пахнет травой и первым снегом, где над полянами стелятся туманы и люди никуда не спешат.
– Жалко, что уехали, – грустно заметила молодая женщина.
– Петр Григорьевич телеграмму отбил.
Никуда не денешься. Начальство надо уважать.
– А если начальник свояк?
– Тогда тем более, – улыбнулся Глеб.
Поездкой Михеев остался доволен. Кабана они с отцом завалили, уток настреляли не счесть и воздуху таежного попили всласть. А уж о ягодах и грибах говорить нечего. На всю зиму запас везут на себя и на родню. Сынок тоже на парном молоке и натуральных родительских харчах окреп. Поздней осенью ни комаров, ни слепней. Благодать. Глеб прикрыл глаза и снова увидел горбатый силуэт секача.
Кабан шел прямо на него. Отец замер за елкой. Глеб выстрелил. Сердце охотника от воспоминаний забилось чаще. Такой выстрел еще не раз вспомнится в московской суете.
Со слов Любы, которая говорила из сельского почтового отделения с сестрой по телефону, Глеб знал, что в Москве ждут перемены. Надя сообщила, что Ерожин вернулся на работу в систему МВД. Глеб пробовал связаться с Петром Григорьевичем по мобильному, но вологодская тайга мобильный сигнал не пускала.
Что теперь будет с бюро, Михеев представлял слабо. Он заканчивал третий курс заочного юридического института и понимал, что совмещать частную фирму с казенной службой свояк не сможет. Это подтверждала и странная подпись шефа на телеграмме: «Бывший директор Ерожин». Жалко, если бюро закроют, думал молодой человек. Без сыска он уже себя не мыслил.
– Ты чего затих, спишь? – спросила Люба и заглянула мужу в лицо.
– Задумался…
– Знаешь, Глеб, когда нас твои провожали, я на руки Степаниды Федотовны все смотрела.
Добрые у нее руки, как корни яблони или вишни. Темные и добрые.
– Досталось маменьке. Хлеб деревенский тяжелый. Ты вот корову доить научилась, понимаешь теперь, как молочко достается. Но доить это так, ерунда. Накосить, насушить на всю скотину, натаскать зерно мешками… А вода из колодца? А дрова? И все руками…
– Темные и добрые, – повторила Люба, словно и не слышала мужа. – Я давно заметила, что руки у человека – второе лицо. По ним многое видно.
