Гоняла плашки с проворством, от которого рябило в глазах: а вот так? нет! а ну-ка, вот так?.. Эрелис, тот призадумался. Помедлил, гладя Дымку. И выложил угольнички сразу без ошибок. Невлин размышлял по сию пору, Харавониха за многими хлопотами просто отмахнулась. Примерно такого исхода Ознобиша и ожидал.
Но Вагурка!
Подкидыш Беды, ничтожная сенная девка одолела козны спокойно и деловито. Так, что смеяться ошибке Фалтарайна Баны уже не хотелось. Тут задумаешься, он вправду ошибся или… «Да с чего я взял, будто ум, кроме праведных, не родится?»
Царята смотрели на Ознобишу, и он сказал:
– Братья государя наверняка владеют проучками, но нам они не открыты.
Это не беда. Порой я думаю, что своим умом доходить даже занятней. – И высыпал из мешочка предусмотрительно захваченную зернь. – Начать можно с малого. А там поглядим.
Эльбиз сразу утащила себе две костяшки, перевернула, провела над ними ладонью.
Эрелис смешал остальные, стал искать одну среди многих. Он открывал глаза и закрывал, рука начала дрожать.
– Неужели дядя Машкара всё время пытался показать мне… – выдохнул он наконец. – А я, глупец, не видел… не понимал…
– У тебя всё получится, государь, – тихо, осторожно произнёс Ознобиша. – Ты только…
Его без предупреждения захлестнула волна могильного холода. В глазах разлилась чернота, или это светильник, отчаянно задымив, умер под потолком? Давно зажившие пальцы рванула свежая боль, Ознобиша начал валиться… бесконечно валиться в разверзшийся поруб лесного притона… Он смутно услышал над собой переполох… кошачий вой… рёв оботуров снаружи, крик возчика.
Сани резко дёрнулись, покосились…
…Когда мир вернулся, возок опять ехал ровно, в стеклянной скорлупе плясал огонёк. Ознобиша лежал на полу, на мягком ковре. Над ним хлопотали напуганные, растерянные царята и оба заменка. Эльбиз кутала его дикомытским плащом, а Нерыжень держала в ладонях его лицо. Он ощутил, как от её рук струилось тепло. Слабо потянулся навстречу, приник щекой.
– Мартхе, Мартхе! Отзовись!
– Что с тобой, ты слышишь меня?
Эрелис молчал, на лице были отчаяние и мука.
Ветер в ледяных иглах, решётка толстых капельников, рухнувшая с пятери… Тело было чужим, язык еле ворочался.
– А ты говорил… государь… не досталось царской породы…
Эрелис сдавленно прошептал:
– Я попробовал опереться на гнев…
У Ознобиши перед глазами снова поплыло, в ушах родился тонкий звон, всё начало отдаляться…
Кто-то шёл к нему по вечернему снегу, улыбаясь всем лицом, кроме глаз.
