Найдутся ли, подобно Котёхе с отцом?
– Нам повезло, – глухо прозвучал сквозь харю голос Кербоги. – Говорят, мёртвый город всё реже показывается из снега.
Светел едва услышал. Всё-таки Глызин ещё не покинула крупица надежды. На прибрежной площади, где некогда юрил торговый народ, стояла одинокая женщина. Рослая, величавая… издали немного похожая на бабушку Корениху.
– Дождись, матерь, – выдохнул Светел. Вскинул руку, приветствуя и прощаясь.
Матерь Глызина спокойно кивнула ему и помахала в ответ.
Поклон уходящему
Кружало Челобка, как все перепутные корчемные храмы, стояло на грельнике.
Житие прибыльное, но суровое и неблагое. Без тёплых ключей, без шапки тумана. Только обширная, плавная впадина в снежной толще. Да сосны кругом глядят пусть обломанными, заметёнными, но – всё-таки соснами. Не глыбами стоячими, плохо отличимыми от каменных скал.
Ни Светел, ни скоморохи здесь ещё не бывали. Грельник, прикрытый с севера дыбистым склоном холма, казался уютным. Кружало – крепким, добротным. Не обериха какая, таящаяся в заглушье.
Здесь прямой путь на Киян расставался с дорогой, выводившей к великому шегардайскому большаку. У въезда во двор выстроилось с десяток саней, поставленных огородом.
– Кощеи, – сразу определил Светел. – Небось в Старые Отоки идут, ждать поезда выскирегского!
Румяный хозяин, как подобало, вышел к новым гостям.
– Пожалуйте, люди весёлые, – обрадовался харчевник. – Давно к нам потешники не захаживали!
– Мы, хозяин ласковый, люди не местные, обычая не известные, – памятуя воздержную Сегду, прибеднился Кербога.
– Нам бы подкормиться, в тепле оттаять – да послушать, что новенького люди бают. А сильно играть не посягаем, поскольку здешней веры не знаем.
– Моя вера простая. Что гостям здорово, то и мне гоже, – отмолвил Челобок. – Рад я был бы ваши песни послушать, глумотворством скуку нарушить… Только назавтра походники уезжают, а ныне, уж не взыщите, именитый муж общество потешает.
– О! – Кербога встрепенулся внезапной надеждой. – Не Шарап ли?
Светел отвёл взгляд. Шарапа этого, в глаза не видав, он успел крепко невзлюбить.
К его облегчению, другой скоморошни нигде не было видно.
– Выше бери, – сказал Челобок. И воздел палец, добавляя весу словам. – Витязь увечный песни поёт, с того и живёт. Хоробрствовал при Сече, там и посечен. Ныне сказы геройские по свету несёт.
Гудим легонько толкнул Светела локтем. Кербога тоже обернулся: вдруг товарищ?
Светел спросил безо всякой радости:"
"– Из ялмаковичей некий?
Он уже распряг оботуров.
