– Четыре самострела… – зримо содрогнулся Кербога. – Я-то, старый валенок, тебя мораничами пугал.
– Ну… пугал…
– Не держи сердца, витязь. Я тебя всё отроком вижу, за спиной у старшего брата. Не привыкну, что ты сам теперь – каменная стена. Вдруг замечаю, каков поднялся, и аж боязно. Ведаешь ли, парень, насколько можешь быть страшен? Свою силу осознаёшь ли?
«Мне дядя Сеггар верил. Ещё твоей веры искать! – Светел даже на дверь смотреть перестал. – Э, ты что… видел, что ли, как я их огоньки едва не накрыл?»
– А мне вот не страшно, – без спросу влезла Лаука.
Хозяйски придвинулась, обдала пряным теплом, замурлыкала: – Я теперь вовсе ничего не боюсь! Светелко любому обидчику путь покажет, правда же, Светелко?
Ему понадобилось усилие, чтобы не отстраниться. «Какой я тебе Светелко!»
Домашнее прозвание мерзко и стыдно звучало из уст, по глупой страсти целованных в темноте полога.
«Сейчас вона Светелком, а когда понимались, Шарапом трижды назвала…»
– Да ну их совсем, – буркнул он, и голос прозвучал грубо.
– Сказано, не сунутся больше. А сунутся, свяжу да на рабский торг погоню.
По большаку, обвешенному ледяными болванами, неторопливо струились белые змеи.
«Что, продавать вывел?»
Вид оробевших подростков, смотревших то на него, то на Светела, почему-то знатно веселил торгована. Прозванного Угрюмом, верно, затем, чтобы детские хворобы не сыскали пути.
Чете белоголовых было не до веселья. Заподозрив предательство, парнишка попятился, заслонил девочку. Доколе жив, в обиду не дам! Та медленно несла ручонку к груди.
Она хранила за пазухой подарок Светела – кукол-неразлучников, свитых из тряпья. Два тельца, одна рука. То ли братец с верной сестрицей, то ли жених да невеста.
Светел спросил сквозь зубы, тихо свирепея:
«Какое продавать?.. Не замай, купец, если добра хочешь!»"
"На них с беспокойством поглядывало домашнее войско, сопровождавшее поезд. Но что за дело Аодху Светелу до купеческой стражи!
Угрюм примирительно выставил рукавицы:
«Ладно, ладно… Когда-то, дело прошлое, низочка бисера меня отучила корысть повсюду высматривать.
И ты, дикомыт, помяни моё слово: есть в людях место правде и совести. Твои заступленики куда хоть идут?»
Светел помолчал, с трудом возвращаясь к мирной беседе. Лекарский дар всегда отзывался ему с охочей готовностью, пылал щедро и весело. Тяжкий воинский пламень вскипал медленней. Но уж полыхнув, не скоро прятался в угли.
«С тобой до Устья, там – куда захотят. Может, на Коновой Вен снарядятся.
