Подумывай, а не поискать ли место щедрее.
Здешними местами тянулись обозы на шегардайский большак. Нынче многие шли поклониться третьему сыну, восходящему на северный стол. Спешившие поспеть к празднеству уже миновали кружало, поезд Новожила был, может, самым последним. Скоро ли ещё кто наедет – поди знай. Звончей, во всяком случае, не торопился уходить на новое место. От добра добра не искать. Вот переменится ветер, несущий запах удачи, тогда поглядим.
А пока можно и оботурий выгон почистить, стащить навоз в хозяйскую грибную пещерку.
Не рука брезговать, отрабатывая еду и ночлег!
Звончей опорожнил корзину мёрзлых колышек и шёл обратно в леваду, когда к нему подступили двое юнцов. Выросли, загораживая проход, да так резко и резво, что он их, виденных в кружале, аж не признал.
– Мы бы, дяденька, за тебя потрудились, – начал рослый. Светлые кудри, смелые речи: близкая андархская кровь.
Второй робко добавил:
– А ты бы руки белые для струн поберёг.
– А в отплату что? – спросил Звончей подозрительно.
Юнцы не задержались с ответом:
– Нам песни твои, дяденька, полюбились.
– Всех же более – та… про царевича без венца.
– Ты её в людях перенял или сам слова обрёл?
Звончей переложил ручку корзины из дельницы в дельницу.
– Вам-то на что?
– Мы, дяденька, гуслями гораздо искусны, а песен складывать не научены."
"– Сделай милость, поведай нашему неразумию, как ты о пропавшем царевиче услыхал и красный склад сотворил?
– Его, царевича этого, вправду кто видел или всё врут?
Глаза у обоих нетерпеливо горели.
Провожая орудников, учитель сугубо наказывал внимать любой молве об Аодхе. Звончей неверно истолковал их любопытство.
– Так вы, возгривцы, мне дорожку перебить норовите! За корзину колышек тайны песенного сложения выведать разбежались! А не будет по-вашему! Вон ноги отсюда, пока хозяину не донёс!
И даже чуть замахнулся корзиной, мол, вот я вас! Недоросли смутились, примолкли, отступили с дороги. Звончей фыркнул на них, гордо зашагал дальше.
– Не сказал волей, скажет неволей, – тихо пообещал Ирша.
– Пару дён задержки Лихарь простит, – кивнул Гойчин.
Певец того уже не слыхал.
Он отгребал снег в углу дальнего выгона, когда из-под него выскочила земля.
Только что стоял на крепких ногах – и вдруг распластался, вмятый носом в жёсткий наслуд. Нога зашла за ногу, не брыкнёшь, и руку больно выломило в плече. Впору заорать, но во рту плотно застряла его же, Звончея, невкусная дельница.
– Добро, – сказал безжалостный голос.
