Я понадеялся на эхо давней приязни, а теперь спрашиваю себя: знает ли бедный мальчик, кого привечали в шегардайском дворце? Венценосный Эдарг канул в пламя с государем Аодхом, я оставил в узилище и жреческий сан, и прежнее имя… Не сочтёт ли Эрелис меня самозванцем… – И Кербога усмехнулся. – Вроде наследника Аодха, из-за которого в кружале дрались.
Всякому своя заноза больней. Светел спросил:
– А что, говоришь, с Ветром стряслось?
– Ты добьёшься, что я сам перестану отличать правду от домыслов, – проворчал Кербога.
– Новый источник передал мне лишь насущное для сотворения песни. Если верить ему, величайший котляр пал на безвестной дороге, преследуя какого-то озлобленного унота. Вот и весь кутузик, который мне велено было оплести кружевами… Тебе, может, песню заново спеть? Напомни вечером. Сейчас петь не буду, я не ты, мне враз стужей горло прихватит.
– Передохни, что ли, дядя. – Светел отодвинул скомороха и, чувствуя в себе неистощимую силу, принялся тропить в два следа, за Кербогу и за себя. – Слыхал я в дружине, Эрелиса с пелёнок растил верный телохранитель.
Знал, поди, что к чему во дворце, да и отрочёнку рассказывал. Эрелис тебя встретит ласково, будь надёжен!
Кербога за его спиной проговорил тихо и горько:
– Добрый Новожил спешит на праздник восшествия, но надо ли мне тоже гнать оботуров? Может, лучше нам отстать в какой-нибудь доброй вольке? Впрямь отдышаться… а схлынет праздничный угар, всё разведать неспешно… Каково мыслишь, ребятище?
Царственность
– Ты видел, как он дрался? – спросил Ирша.
– Тот дикомыт?"
"Они шли морозными перегонами. Плящая стужа превращала меховые рожи в сухие листки, а толстые повязки – в реденькие рогожки. Вздумай крикнуть, запеть – и станет песня последней. К тому же надвигалась буря, воронята спешили достичь леса, поэтому размеренное дыхание было ценней соли. Если уж говорить, то о насущном.
Гойчин отозвался через десяток шагов:
– Ну. Видел.
На выметенном, жёстком бедовнике лёгкие беговые ирты почти не оставляли следов. Ирша повернулся к товарищу, светлые глаза блестели в кружеве инея, одевшего ресницы:
– Ничего ты не видел.
Толчок кайком, облачко пара, куржа хоботом.
– А вот и видел, – надулся Гойчин. – Они на него, а он к ним! С шага собьёт, без кулаков через скамью ринет! Нас такому тоже учили.
Ирша хмыкнул:
– Такому, да не такому.
Пока обходилось словами, он не всегда поспевал за сообразительным побратимом. Зато всё надлежавшее до телесного постижения схватывал другим унотам на зависть.
