Уже наутро их захочется повторить…
Мокрые ернишники ожили, замаячила тень, слишком крупная для одного человека.
Истомившийся Хвалько выпрыгнул через борт, пустился встречать.
Тень в потёмках не сразу приняла очертания, но через десяток шагов Хвалько налетел как на стену. Споткнулся. Застыл. Горло раздулось для крика, но никак его не рожало.
Прямо на Опалёнича, сгибаясь под ношей, мимо тропы ломился Менёк. На плечах королобого висел Радослав.
Белое опрокинутое лицо. Мотающиеся безвольные руки…
Менёк брёл вперёд с последней и страшной мученической надсадой.
Оскаленный рот, застывшие выпученные глаза… он был уже мёртв, но не сознавал этого. Он сбросит с плеч тягу, как только доберётся до лодки. Уложит Кокшу, чей остов тянется по земле, трудно переваливая корни и камни. Рука в руке – они с братом всегда были одно, теперь ли расстанутся?..
Он теснил пятившегося Хвалька, тот бестолково метался, застил дорогу. Поэтому лодки Менёк достичь не успел. Жизнь иссякла за три шага до знакомого борта, обтянутого праздника ради полстью красного войлока.
Колени начали складываться, могутный парнюга посунулся лицом вперёд – и канул врастяжку. Сползший Радослав его придавил, от удара оземь из груди Менька вышел остаток воздуха, и с ним душа.
Хвалько замер дорожным болваном. Глядел на троих мертвецов, не умея понять явленного глазам. Кадык под светлой юношеской порослью судорожно прыгал вверх-вниз, в штанах было мокро и горячо. Долго ли, коротко бы он так ещё проторчал, но бесплотные шёпоты в тростниках обрели связность.
– Ш-ш-што стоиш-ш-шь… – донеслось из-за тёмной воды, из ночного удушья, из небытия. – На вёс-с-сла пора…
Материнское проклятие
Верешко, как и предвидел, к вечеру праздника стоптал ноги, что называется, по колено. Озаркина стряпня славилась на весь Шегардай. Многие желали украсить столы её несравненными пирогами и ухой, повторить которую не брались даже рыбацкие жёнки с Оток. Так поступали не в укоризну хозяйкам, а по славному обычаю делиться едой, дружеством и доверием. Чтобы потом ещё долго чувствовать себя причастниками, малыми искрами большого славного очага, звавшегося Шегардаем.
Оттого-то с рассвета сбивали ноги посыльные. И Верешко, и ещё десяток других. Нагрузив тележку, крепко запоминай, кому что, да не ошибись!
Верешко на память не жаловался. И город знал, кажется, до последнего закоулка и тупичка. Поди, не хуже посовестных с их ловкими подручными, малыми ворами.
Бегая туда и обратно, он любовался нарядными лодками в проливах.
