Гойчин исполнился невнятной тревоги…
И тут сани окончательно встали. Возчик тщетно слал вперёд оботуров. Упрямые тягачи рыли копытами снег, не двигаясь с места. Потом взялись надсадно реветь.
Есть запах, который тонко чувствуют оботуры. Которого боятся. На который даже под кнутом не сразу идут.
Запах крови…
Гойчин вспомнил «особое покаяние», назначенное Пороше. Сразу стало холодно в животе.
Порошу воронята никогда не любили, но… неужто казнят за оплошку на шегардайском орудье? Новым ложкам в страшное назидание?
Всё сущее отдалилось, из тумана вышли призраки, чтобы обступить воронят.
Смерть Ивеня мерещилась всей крепости, но их при том не было.
И дядя Ворон без них умирал. Не спасённый. Не ждущий в далёком и зыбком Нетребкином острожке.
И что ж… ещё Пороша теперь? Матерь Всехсиротская, делать-то что? И можно ли сделать?..
Явь надвигалась неумолимо.
Жаловался под валенками снег. Скрип-скрип… скрип-скрип…
Лихарь шага не замедлил. Скрылся в тумане.
Выбежали робуши, схватили за носы оботуров, повели прочь.
Гойчин оглянулся на храброго Иршу, тот сквозь кожух стиснул его руку и ничего не сказал.
Новые ложки спешили мимо, втягиваясь во мглу. В крепости их ждал учитель, грозный, могущественный, пока непонятный. Там батюшка стень, суровый, вроде незлой. Там поют чудесные песни. Туда, говорят, входишь сопляком, а становишься…
Вот поредела завеса. Взгляды метнулись к дереву казней. Ирша медленно выдохнул, за ним Гойчин.
Под деревом было пусто.
Не корчилось кровавое тело, не леденела от ужаса малолетняя стайка.
И Лихарь не поднимал заряженный самострел.
Ропот и пение неслись со двора. Правда, волшебная голосница, встретившая поезд, так в лесу и осталась. Усердные глотки блажили старую обращённицу. Знакомую, безыскусно-простую.
Жил он распутно, с воинской добычиДевок дурных в кружале угощал.Шёлк и парча бывали за обычай,Только не стало и рваного плаща…Дядя Ворон называл обращённицы безразличными. Это оттого, что от песни к песне различий вправду было немного. Горстка слов про негодную жизнь, потом чудо прозрения – и длинная хвала Справедливой.
Поговаривали, юнцом дядя Ворон смешно перелаживал те хвалы…
Сегодня пели об искуплении тщеславного воина. Воронята переглянулись и следом за новыми ложками пошли во двор, где властвовал столб.
Вот оно, особое покаяние!
Вдоль стены двумя крыльями стоял весь воинский путь. А у столба, прижавшись спиной, торчал голый Пороша. Качающийся, с заплывшими глазами, весь в желваках и красных потёках.
