Уронил шапку, сполз наземь, остался сидеть, мотая нечёсаной головой…
И бессильно заплакал.
– Не трожь батюшку! – бросился Верешко. Никто не смеет теснить родителя на глазах у сына. Наземь ронять, творить унижение, чтобы ощеулы подняли на зубок!
– Сынок, одинакушка мой, – обрадовался Малюта. – Все прочь сбегут, а чадо рожоное не отступится! Вот кто со мной выйдет дом родной защищать…
– Ты бы, желанный, языком болтать остерёгся, – сурово посоветовал Киец. У него на шее темнел желвачок, набухавший, когда он сердился или смеялся.
– Людей постыдись. Господину Шегардаю противишься? Мурью горепьяную спасаешь? А то негде будет заработок сына спускать?
Верешко с отчаянием заслонил отца:
– Батюшку не злословь…
Киец только вздохнул:
– Ты, недоросль, мирским трудникам перекус обязывался развозить?
– Обязывался, – понурил голову Верешко.
– Вот и ступай. Родителя твоего никто зря не тронет, а дальше не воробьиного ума дело. Ступай, сказано!
Верешко оглянулся на покинутую тележку. Шагнул…
– Приказа отецкого не трепещешь? – взревел Малюта.
– А ну, вернись! Убью, пащенок! Моим хлебом живёшь!.. Ты мне ноги мыть… руки натруженные целовать…
– Ага, – сказал Киец, а горожане стали смеяться.
Уши сперва горели стыдом, потом перестали. Было не до того.
Верешко отвёз снедное водоносам на Лапотный кипун, потом на Гремячий и снова катил порожнюю тележку через Лобок. Миновал полдень, показалось достижимым скончание дня, но что радости в том? Люди по домам, а ты бегай. Малюту с чашниками ищи. Найдёшь, домой волоки… и дома он изобьёт.
За непослушание.
А послушайся Верешко, бил бы за упущенный заработок.
Если сам запамятует преступление сына, так подскажут ему…
Самый короткий путь был Полуденной улицей, но она стояла запруженная народом. Ждали шествие из храма Владычицы.
– Правда, что ли, сам Люторад поведёт?
– Правда.
– Кому, как не сыну святого, храмовый выход возглавить!
– А новые хвалы воспоют? Или для самой Стреты поберегут?
– Иножды узнаем, желанные. Слышите голоса? Скоро на глаза выйдут!
Вот это кому как.
Народ стоял плотно. Сколько ни вытягивайся, одни плечи да головы впереди. Верешку стало совсем обидно. И освящением соймы не полюбовался, и вот опять! И вечером отец с кулаками…
«А мог бы дома посиживать. В ремесленной. С мылом, с кипятком. Наш забор и на Третьи Кнуты, и на Полуденную…»
Ночевщики знают все городские заулки, все тропки вдоль ериков. Верешко развернул тележку и наладился прочь, шмыгнув узкой щелью между заборами.
