Верешко сам был не прочь лишний раз навестить человека, которого про себя числил другом… вот только ночь задалась совсем безурочная, после такой ни владенья в руках, ни хожденья в ногах, да и голова куделью набита.
И мысли всё обидные, недовольные.
«Опять городу праздник, а я не то что въезд царевича, я и жреческие шествия навряд ли увижу. Всё мимо!»
Небо потихоньку светлело, когда Верешко миновал двор вдовы Опалёнихи. Здесь он с некоторых пор осенял себя хранительным знаком. Опалёниху в городе не жаловали.
Помнили умиральные рубашечки, помнили, как безвинную дочь в толчки выгоняла. А уж сын-обизорник!..
И всё равно сокрушение наблюдать, как разваливается и безлюдеет прежде достаточный дом. Вона, уже не челядь перед воротами улицу пашет – чужие люди, соседи.
– На четыре ветра вам, уличане!
– И тебе устатку не знать, трудничек.
В Шегардае хватало выморочных владений, ставших гнездовьями босоты. Почти всюду уже заглянули подручные Инберна: хозяйственный великий державец готовил жильё для свиты царевича.
Не диво, если придут и сюда. Опалёниха ещё бродила по улицам, но домочадцы давно разбежались, оставив после себя мышей да голые стены.
– Убереги, Владычица, – прошептал Верешко и прибавил шагу, чтобы злосчастья на ворот не подцепить. В своём доме он опустошения не допустит. Хребет переломит, а не допустит!
В жилище Вараксы было повеселей прежнего, но ненамного. Перенеся корзину через порог, Верешко заметил у грамотника просительницу.
Да какую!
Ни мужа рядом, ни брата, ни батюшки!
Крашеное платье, богатый суконник, отороченный мехом! Две косы из-под намёта на грудь, пышно вздынутую под ворот рубашечки! Верешко против воли скользнул глазами, вспотел. Ух, краса несказанная!.. По мягкому и белому, что пух лебяжий, изобильному телу пролёг тонкий шёлковый гайтан. А на гайтанчике – кольцо с бирюзой…
Со второго взгляда сын валяльщика узнал красавицу Чагу, суложь вора Коверьки, матушку шегардайских блудяжек.
– Совету вашему кланяюсь… – Верешко не знал, куда деть руки.
– Хозяину ласковому… гостьюшке, разумной беседнице…
– Поди пожалуй, – отозвался Варакса. Он больше обычного напоминал подбитого воробья. Седые волосы за ушами торчком, взгляд напуганный, обречённый. Грамотник словно ждал, чтобы страшные самовластные люди, уже входившие без спросу в его дверь, вошли снова. Он и важную заказчицу принимал в передней, поскольку наверх подниматься не лежала душа.
