Рыба, донные орехи, мясо утки и гуся, нежные побеги кувшинки. Лепёшки из ситника, пахучая квашенина и – Боги благие! – зелёный горлодёр! Не знавши, от бабушкиного не отличишь…
Впору поверить, будто камышнички восходили к древнему корню, к насельникам прежде Ойдригова захвата!
Когда братина затеяла третий круг, старейшина тихо спросил:
– Не в пронос твоей чести, сын… Как случилось, что воин, наделённый такой властью над жизнью и смертью, позволил вдеть себе в ухо рабскую бирку?
Мгла прошептал в ответ:
– Доля воинская… переменчива… кому шелом золочёный, кому костыль… Меня раненого добрые люди спасли.
С рук на руки передавали. Не захотел… чтоб им ущерб стался.
Дивно – за этим столом даже речь ему давалась легче всегдашнего.
Старейшина кивнул.
– Я бы позвал тебя с нами жить, но ведь не останешься. Как мне наградить великого воина, залечившего рану моего древа?
Мгла ответил без раздумий:
– Пусть твои дети не трогают стаю, что приходит с бедовников.
Старейшина снова кивнул, помолчал, что-то прикидывая про себя.
Кивнул взрослому внуку.
– Могучая птица не засиживается на ветке, – сказал он гостю. – Когда надумаешь лететь дальше, тебе нужны будут крылья.
Внук принёс что-то длинное, завёрнутое в рогожу. Подал вождю. Старейшина развернул подарок, и Мгла увидел лыжи. Отличные камысные ирты с плавно вскинутыми носами – для крепкого морозного снега. Тусклый свет продолжал шутить шутки, вспомнились лыжи кровнорождённого… касание знакомой руки… но нет. Это были просто очень хорошие беговые ирты.
Вдел валенки в кожаные стремена-юксы, обратился лицом к северу – и полетел…
– В городе их трудно спрятать, – сказал старейшина. – Они будут ждать тебя здесь. Понадобятся, придёшь и возьмёшь.
Ступени Горбоватого переулка
Светлая весенняя ночь выдалась небывало особенной.
Накануне поздно вечером в шегардайскую круговеньку прибыл гонец.
Он подоспел на измотанной, хрипящей упряжке, сам заиндевелый, с помороженными ногами. Его ждали. Дозорные встретили гонщика у обрывистого Горелого носа, где прибрежная дорога спускалась на лёд.
Сняли бессильного с нарты, переняли драгоценную весть, помчали дальше.
Радостная тревога пронеслась улицами быстрее пожара.
Едет, едет царевич!
Измеряет великие дикоземья, стремясь в отеческий город!
Скоро, скоро уже проплывёт Западными воротами его знамя!
Кто первый придумал мыть улицы – теперь поди знай, но ведь придумал же. Город лишился сна, безмерная новость требовала немедленных дел.
