Земля Сияющей Власти

– Она это уже знает, – тихо рассмеялся Авега. – Потому что держит тебя в обережном круге. Ей известен каждый твой шаг. Так что ты иди по минному полю и ничего не бойся.

Тон его голоса успокаивал, веки закрывались сами собой, но ток отцовского чувства пробил сознание и стряхнул сон.

– Авега!.. Как мой сын? Стратиг отослал его на реку Ура.

– Я уже носил ему хлеб-соль, потчевал. Но он так голоден, что просил еще.

– Нет, ты мне скажи, как он там? Где живет, что делает?

– Он учится, как и все юноши, со всеми на равных.

Возле каждой тариги – скит на семь человек. Жизнь, конечно, у них аскетическая, без всяких излишеств. Занимаются воинским ремеслом… Да, к великому сожалению! Но и науками, языками и искусством, когда приходят к ним Дары. У твоего сына открылся талант к слову, но он тянется к знаниям.

– Любопытно, если учесть, что кое-как закончил школу, – с радостью и вслух подумал Мамонт. – Ну а потом, после учебы, какой урок его ждет?

– До урока ему еще далеко, – проговорил Авега, засыпая.

– С реки Ура он вернется домой, адаптируется к среде, и его поведут за руку по высокой лестнице, со ступени на ступень. Он получит официальное образование, разумеется, будет самым преуспевающим студентом. Потом займет соответствующее место в обществе – военного, юриста, дипломата, журналиста, а возможно, и государственного чиновника, банкира… И будет расти, созревать. Когда же созреет, встанет перед грозными очами Стратига и получит свой первый урок. А еще – волчью шубу с его плеча…

Мамонт так и не понял, кто из них первым уснул – Авега или он.

Осталось ощущение, что блестящая будущая судьба сына была не предсказана разносчиком соли Знаний, а приснилась ему. Когда он стряхнул окончательно предутреннюю дрему, Авеги уже не было в избушке, его спальный мешок, аккуратно свернутый и упакованный в сетку, висел под потолком. На столике же, в деревянной солонке, оказалось несколько кристаллов крупной соли и рядом – кусочек хлеба, не отрезанный, а отломленный от каравая.

Он съел его, и это стало единственной пищей на весь следующий день пути.

Над головой уже была километровая толща, когда он открыл дверь и перешел из естественной пещеры в соляные копи. И сразу знакомо дохнуло горечью, ощутимой на губах, и, как ни странно, на глазах. То ли соль раздражала слезные железы, то ли он и в самом деле заплакал по непонятной причине – ибо не чувствовал ни какой-то особенной радости, чтобы лить слезы от счастья, ни глубокого горя.