Там Василиска веселая и довольная, еще не пережившая потерю любимого человека (а в том, что это была любовь сомневаться не приходилось), не попавшая под раздачу после раскрытия сложного дела, не относившая три с половиной месяца адский корсет, по каплям высасывающий из нее силы. Та Васька еще не получала безумный подарок по имени Барсик, не боролась с ним, пытаясь вытащить на поверхность то хорошее, от чего он вынужден был отказаться ради выживания. У той Васьки еще не было потерь, боли и непреодолимых препятствий на пути.
Изнутри царапало. Сдавливало острыми когтями, не давая вздохнуть. Он еще не мог понять до конца, что это было: только лишь ревность или что-то еще, но избавиться, придавить неприятное ощущение не получалось. Оно давило, холодной змеей просачиваясь через хлипкий защитный барьер.
Зачем он вообще полез сюда? На хрена?
Кто его просил совать нос в то, что его не касается? Зачем лезть в прошлое, если они оба сейчас и здесь — в настоящем!
Черт! Лучше бы не видел этого сияющего взгляда, обращенного на другого человека… так похожего на него самого.
Проклятье.
Вот зачем ему эта информация? Что теперь прикажете с ней делать? Лучше бы оставался в блаженном неведении, где Майлз просто эфемерный персонаж давно минувших дней, а не реальный, пусть и погибший, человек.
Посмотрев еще с десяток фотографий, почувствовал, что больше не может, не хочет этого видеть. Вышел из проклятой папки, в которую и соваться не стоило, открыл другую. Ту самую, в которой находился с самого начала.
Попробовал сконцентрироваться на чем-то другом, но перед глазами упрямо стояла только одна картинка: закат, Василиса, Майлз, их сцепленные руки и глаза, просто кричащие о любви.
— Твою мать, — протянул себе под нос, зажмурившись и потирая переносицу.
Что он там думал по поводу того, что достаточно в себе уверен, чтобы не ревновать к прошлому? Так вот, это бред. Полный бред!
Ревность душила, несмотря на всю свою абсурдность. Но было что-то еще. Что-то, свернувшееся клубком в темных закутках души, посматривающее на все происходящее с ним совсем под другим углом.
Он никак не мог понять, ухватить суть той тревоги, что расползалась внутри черным ядовитым пятном.
Да что, собственно говоря, случилось? С чего его так пробрало? Ну, Васька, ну, с другим, ну, улыбается. Подумаешь! Он тоже до Ви Эйры не монахом-затворником жил, да и улыбался не в пример больше, чем сейчас. И что из этого? Правильно, ничего.
