Жемчужина Лабуана

Сандокану удалось наконец, бросив своих людей в атаку с другой стороны, взять их всех в окружение.

– Держись, Янес! – загремел он, сметая саблей врага, который пытался преградить ему путь. – Держись, я иду на помощь!

Но в этот момент клинок португальца переломился пополам. И он оказался безоружным перед озверевшим лордом.

Старый морской волк с торжествующим криком бросился на него, но Янес не растерялся. Он быстро отскочил в сторону, избегнув прямого сабельного удара, и тут же, наклонившись, толкнул лорда головой в живот, повалив его этим на землю.

Они оба упали и тут же сцепились, крутясь среди мертвых и раненых, пытаясь задушить друг друга руками за неимением другого оружия.

– Джон! – завопил старый лорд какому-то солдату. – Убей леди Марианну! Я тебе приказываю!

Обезумевший, израненный в схватке солдат, с залитым кровью лицом, взмахнул своей саблей, готовый выполнить приказ, но не успел.

Сандокан был в двух шагах от него. Молниеносным ударом он свалил англичанина и кинулся к Марианне.

– Моя! Моя!..

Он выбрался из гущи схватки и устремился в лес, в то время как его люди расправлялись с последними англичанами.

Лорд Джеймс, отброшенный Янесом к стволу дерева, обессиленный, полуоглушенный, остался один среди трупов людей и лошадей, усеявших дорогу.

Полная круглая луна блестела на полуночном небе, посылая свой бледный, прозрачно-голубой свет на темные, таинственно замершие леса, на тихо журчащие воды речки, на отражавшую его золотистыми блестками широкую поверхность Малайского моря.

Мягкий ветерок, насыщенный ароматами ночных цветов, с легким шелестом пробегал по ветвям. Все звуки умерли в ночной тишине: повсюду царили мир и покой. Лишь на палубе судна, скользившего по волнам, слышны были тихие рыдания.

Быстрое судно уже покинуло устье реки и взяло курс прямо на запад, с каждым мигом оставляя позади Лабуан, терявшийся в темноте за кормой.

Только трое бодрствовали на палубе: Янес, который молча стоял у руля, и Сандокан с Марианной поодаль.

Они сидели на носу, в тени больших парусов, ласкаемых ночным ветерком, сидели, глядя в глаза друг другу. Пират принимал к груди прекрасную беглянку и вытирал слезы, блестевшие на ее ресницах.

– Послушай, любовь моя, – говорил он. – Не плачь, я сделаю тебя счастливой, необыкновенно счастливой, я буду твой, весь твой. Мы уедем далеко от этих островов, похороним мое страшное прошлое, и никто не услышит больше ни о моих пиратах, ни о моем диком Момпрачеме.