Жемчужина Лабуана

 – Тебе придется выбирать, предпочитаешь ты жить или умереть в страшных мучениях? Предупреждаю только, что мы люди, которые не шутят; ты только что сам это видел.

– Что вы от меня хотите? – спросил юноша.

– Узнать кое-какие вещи, которые нам необходимы.

– Туги не выдают тайны своей секты.

– А ты знаком с йоумой? – резко спросил Тремал Найк.

Туг вздрогнул, и страх молнией мелькнул в его глазах.

– Я знаю секрет этого питья, которое развязывает языки и которое заставит говорить даже самого упрямого немого.

Листья йоумы, немного лимонного сока и зернышко опия… Как видишь, у меня есть рецепт, и я им воспользуюсь, если будет нужно. Так что бесполезно упрямиться. Все равно мы заставим тебя заговорить.

Янес и Сандокан с удивлением смотрели на Тремал Найка, не понимая, о каком таинственном питье идет речь. Де Люссак кивнул и улыбнулся, одобряя слова бенгальца.

– Решай, – сказал Тремал Найк. – Время не ждет.

Юноша вместо ответа несколько мгновений пристально смотрел на бенгальца, потом спросил:

– Ты отец девочки, так ведь? Тот страшный охотник змей и тигров, который когда-то похитил Деву пагоды?

– Кто тебе это сказал? – спросил Тремал Найк.

– От кого он это узнал?

Молодой человек не ответил. Он опустил глаза, и лицо его странно исказилось, но не от страха. Казалось, в его душе происходит какая-то мучительная борьба.

– Что тебе сказал этот подлый предатель? – спросил Тремал Найк. – Все вы мерзавцы и негодяи!

– Да! – неожиданно воскликнул юноша и рывком, несмотря на веревки, встал на колени.

 – Да, негодяи, вот их имя! И трусы! Они безжалостные убийцы, и я проклинаю тот день, когда вступил в их ужасную секту.

Он опустил голову и добавил сдавленным голосом:

– Будь проклята моя судьба, которая сделала меня, сына брамина, сообщником их преступлений. Кали или Дурга, под одним или под другим именем, богиня крови и убийств, я проклинаю тебя! Ты ложное божество!

Тремал Найк, Сандокан и оба европейца, удивленные этой речью и страстным тоном, которым была произнесена она, слушали молча.

Было ясно, что в этом человеке, которого они принимали за одного из самых фанатичных и решительных приверженцев страшной богини, происходит какая-то перемена.

– Так, значит, ты не туг? – спросил, наконец, Тремал Найк.

– Я ношу на моей груди знаки этих трусливых сектантов, – сказал юноша с горечью. – Но душа моя осталась душой брамина.

– Ты разыгрываешь комедию? – не поверил де Люссак.