— Потому что никто кроме меня не видел его голым! — нагло процедила ей в лицо, и толпа загудела, зашепталась шокированная моими словами. — И только я знаю наизусть каждую родинку на его теле!
— Ах ты наглая шлюха! Пошла вон отсюда! Не оскверняй такой скорбный день своим грязным ртом!
Она нависло надо мной, и я просто толкнула ее, не сильно, скорее пытаясь отодвинуть от себя, защищая свое пространство, ограждаясь от этой ненависти и не подпуская к своему животу, но Цэцэг не удержалась и полетела в вырытую могилу.
Зацепила гроб, и он упал на нее сверху. Разжались крики, вопли. Все бросились спасать несчастную Цэцэг.
И всё это снимают репортеры. Я не стала ждать пока они вытащат ее из могилы, развернулась и пошла обратно в дом, толкая перед собой кресло с Эрдэнэ и слыша себе вслед проклятия, бранную речь и шипение.
— Что за девка? Что за вульгарная дрянь? Как она смела выйти в белом?
— Неужели Лани женился на этой русской? Откуда она взялась? С какой помойки он ее вытащил? Какая неслыханная наглость!
— Не пойму, что она делает в этом доме? Пусть ее выставят на улицу!
— Вытолкать в шею, дрянь! Как она смела прийти на похороны в подвенечном платье?!
— Тыыыы! Сука! Ты пожалеешь об этом! Пожалеешь, проклятая дрянь! — донесся до меня дребезжащий голос Цэцэг, — Не прикасайтесь ко мне! Я в порядке! Давайте, закапывайте! Достаточно!
Мои пальцы впились в поручни коляски, и я везла Эрдэнэ в свою комнату.
Осиное гнездо разворошили и скоро осы начнут жалить.
Больно, сильно, ядовито. Если только Батыр не откроет глаза. Остается лишь молить Бога чтоб это произошло как можно скорее."
"— Мам! — Эрдэнэ теперь меня называла только так. И ничто не звучало более естественно, чем это слово ее голоском. Как же больно оно резало сейчас изнутри. Я ведь совсем не сильная, я хрупкая, ранимая, беспомощная и мне страшно…я боюсь дать себе поверить в его смерть так, как тогда и сама начну умирать. И в такие мгновения я рассыпалась на израненные куски, скрипела зубами, кусала губы до крови.
Я на секунды превращалась в пульсирующую воронку боли, в раскрытую рану, посыпанную солью сомнений.
— Мам…если он жив, то почему не звонит мне или тебе? Почему не скажет нам, что с ним все в порядке?
По ее щекам катились слезы, они дрожали на длинных черных ресницах и мне хотелось осушить их, сделать все, чтоб она не плакала. Присела перед ней на корточки, вытирая пальцами мокрые дорожки.
